РАСТЕТ ВСЯ СТРАНА

РАСТЕТ ВСЯ СТРАНА

Изменения в географии не есть, конечно, особенность только нашей страны. И в хозяйстве капиталистических стран совершаются географические сдвиги. Строятся новые предприятия, осваиваются новые ресурсы, возникают новые районы.

Но изменения не носят там и не могут носить таких грандиозных масштабов. Никогда еще и нигде лицо страны не преображалось так быстро, как у нас и в странах народной демократии.

Главное, однако, не в этом. Главное в том, что географические сдвиги происходят в буржуазном мире совсем на других началах.

Капиталист жаждет прибыли, и если ему покажется выгодным построить новый завод в столице, он построит его там. Если почему-либо больше прибыли обещает тундра или высокогорное плато, он отправится и туда, хватило бы денег.

Предпринимателю и нужды нет, разумно ли разместится его завод с точки зрения интересов всей страны и ее будущего — станет ли география промышленности более рациональной, превратится ли еще один аграрный район в индустриальный, повысится ли благосостояние народа. Для деляги-стяжателя вопросы в такой постановке нелепы.

Он больше стремится, как говорят на Западе, к «агломерации» — к нагромождению предприятий в центрах, уже густонаселенных, освоенных, хорошо обставленных всяческими подсобными службами. Но он согласен и на менее обжитой район, если, скажем, подсчитает, что новое место снизит в его балансе расходы на транспорт. Он рад избрать и аграрный край — в том случае, если надеется увидеть там меньше конкурентов. Он сам будет рваться в национальный район, если рассчитывает встретить там «желтых» или «черных» рабочих, которым при капиталистических порядках можно платить меньше, чем белым. Он жаждет одного — наибольшей прибыли.

Так и происходят географические сдвиги в хозяйстве капиталистических стран — сдвиги стихийные, несогласованные, никем не спланированные, нередко идущие вразрез с интересами страны. Государственные ведомства пытаются иной раз упорядочить их, но это им плохо удается: ведь в буржуазном мире государство служит тем же самым капиталистам и не может итти против их интересов.

У нас происходят географические сдвиги, и в капиталистических странах происходят географические сдвиги. У нас есть старые и новые районы, и там есть старые и новые районы. Но как различна их судьба!

Текстильная промышленность Соединенных Штатов Америки осела на северо-востоке, в Новой Англии. Там она зародилась, отпочковавшись от Ланкашира, там и выросла, достигнув весьма высокого уровня. До поры до времени, казалось, все шло хорошо. Бостон в штате Массачусетс давал отменные ткани.

Но со временем на юге США появился район-конкурент. Там, особенно в штате Алабама, были понастроены фабрики в расчете на дешевую негритянскую рабочую силу, в расчете на более слабую сплоченность рабочих. Много разоренных негров-издольщиков побросало работу на плантациях и стало стучаться в фабричные ворота. Им можно было платить гроши, и, экономя на дешевом труде негров, капиталисты Юга стали завоевывать рынок. Массачусетс проиграл Алабаме — один штат другому.

Алабама поднялась, а в Массачусетсе начался упадок. Одни предприятия закрылись, другие свернулись. Дело дошло до того, что кое-где фабрики стали взрывать, продавать станки на лом. Только за послевоенное время, по крайней мере, треть текстильных предприятий Новой Англии прекратила работу, с тем чтобы переместиться на Юг.

В царской России хлопчатобумажная промышленность сгустилась в Центре — в Москве, Иваново-Вознесенске, Орехово-Зуеве, Богородске, а также в Петербурге и у западной границы. В этих местах сосредоточивалось почти 99 процентов всех веретен страны, хотя там и не было ни грамма собственного хлопка. Сначала привозили пряжу из Англии, потом хлопок из Америки; перед революцией половину хлопка получали оттуда, половину — из своего Туркестана.

Теперь размещение хлопчатобумажной промышленности начинает изменяться. Она сдвигается к сырью и к новым массам потребителя. Появились новые районы текстиля. И этот процесс продолжается.

Текстильная промышленность в новых сырьевых районах началась с того, что старый район разобрал несколько фабрик и послал на юг. Сырьевые районы были национальными районами. Советская власть заботилась об их индустриальном и политическом росте. И русский народ бескорыстно помотал своим братьям.

В дальнейшем, за годы пятилеток, на юге с помощью инженеров русского Центра были созданы большие хлопчатобумажные предприятия: в Ташкенте, Фергане, Ашхабаде, Сталинабаде, Ленинакане, Кировабаде… Уже не нужно возить кипы тканей навстречу кипам хлопка. Республики Средней Азии и Закавказья стали изготовлять одежду из собственных тканей.

Схема размещения важнейших центров текстильной промышленности.

Но они получили и нечто гораздо большее. В местах, где не было никакой индустрии, появились крупные социалистические предприятия — очаги культуры, опорные базы политического и хозяйственною расцвета прежних национальных окраин. Для миллионов тружеников Средней Азии и Закавказья эти предприятия стали школой новой жизни, школой коммунистическою воспитания. Женщины, недавно снявшие паранджу, не только приобретали в этих светлых цехах, среди жужжащих веретен, новые профессиональные навыки, — расширялся их кругозор, новыми глазами стали они смотреть на мир. А при старых порядках женщина в Средней Азии не смела выходить на улицу с открытым лицом, питалась остатками пищи мужа, ее могли продать как вещь… Коллективный труд на социалистическом предприятии, соприкосновение с современной индустриальной культурой, помощь русских текстильщиков преображали людей, день за днем воспитывали в них новые качества.

Создавались национальные кадры рабочего класса. Немало рабочих, выращенных новой индустрией, направлялось в кишлаки и аулы, чтобы помогать крестьянам строить колхозы. Многие рабочие и работницы, получив техническое образование, продвигались в командиры производства. Лучшие становились государственными деятелями, членами правительства, депутатами Верховных Советов.

В новых текстильных районах выросли работники, у которых иной раз есть чему поучиться и производственникам старых районов.

Возникло хлопчатобумажное производство и там, где нет своего хлопка, — скажем, в Западной Сибири: в Барнауле, Новосибирске. Хлопок идет туда в вагонах, которые отвезли в Среднюю Азию сибирский хлеб и лес. А во время войны хлопчатобумажная промышленность начала расти и в Восточной Сибири — в Канске. Производство приблизилось к потреблению. Сибирь, куда каждый аршин ткани прежде привозили из-за тысяч километров, получает свой тик, сатин, молескин…

Но вот вопрос: а что же стало со старыми районами? Какова судьба фабрик Иванова, Орехово-Зуева, Шуи? Может быть, они, как в Массачусетсе, были свернуты, закрыты или взорваны?

Нет, конечно. Они продолжают работать полным ходом.

Фабрики Центра расширены, реконструированы. Они выпускают самые высококачественные ткани. Где не хватало ткацких цехов, они добавлены, например в Ленинграде. Где недоставало пряжи, что было обычно для района Москвы, устроены новые прядильни.

Всюду у нас рост. Стране нужно много тканей. Вся страна растет.

Новые районы у нас не вызывают угасания старых. Между советскими районами плановая взаимопомощь, а не конкуренция, социалистическое соревнование, а не вражда.

Советская индустрия не знает ни кризисов, ни конкуренции, поэтому она не знает и угасания — ни в пространстве, ни во времени.

Хлопчатобумажная промышленность продолжает расселяться по стране. Она появилась в Гори, Уфе, Чимкенте, Чебоксарах и других городах. Новые гигантские комбинаты строятся в Камышине, Энгельсе, Краснодаре, Херсоне, Сталинабаде, Барнауле.

В Сталинабаде и Барнауле начало хлопчатобумажной промышленности было положено уже в годы довоенных пятилеток. А в Камышине, Энгельсе, Краснодаре и Херсоне она возникает впервые. Это значит, что Поволжье, Кубань, Украина становятся районами крупной хлопчатобумажной промышленности. Карта текстиля неузнаваемо меняется. Работа на новых комбинатах механизируется в высшей степени. Каждый комбинат — это целый город с прядильными, ткацкими, отделочными фабриками, с разными подсобными цехами, с многоэтажными жилыми домами, с Дворцом культуры, больницей и школами. Самый большой из новых комбинатов — Камышинский. Он займет площадь не меньшую, чем занимает сам Камышин. Почти миллион метров в сутки — вот его мощность. Из этой массы ситца, сатина, батиста, маркизета, шотландки, эпонжа, фланели, трико, тафты, вельвета, произведенной за один день, можно сшить платья более чем для двухсот тысяч человек.

Шерстяное волокно без малого наполовину шло в дореволюционную Россию из-за рубежа и в ткани превращалось главным образом в Центре. В наши дни фабрики Центра не испытали упадка, а, напротив, расцвели. Вместе с тем обработка шерсти распространилась по стране, захватила районы сырья. И сейчас строится мною предприятий шерстяной промышленности — в их числе большие камвольные комбинаты в Минске, Чернигове, Канске, Свердловске…

Шелковая промышленность тоже работала на привозном сырье и тяготела к Центру. Теперь у нас есть большие шелковые комбинаты в районах сырья — в Ленинабаде, Оше, Маргелане, Киеве, Нухе. Лен и раньше был свой, но утекал за границу, а льняная промышленность оставалась слабой. Она сосредоточивалась главным образом в теперешней Ивановской области, хотя основные поля льна-долгунца были западнее. Теперь построены и строятся комбинаты по всей льняной полосе — от Белоруссии до Удмуртии, никто не обойден.

Швейную промышленность мы стремимся расселить повсюду, не в ущерб какой-нибудь части страны. Производство обуви совершенствуется в Центре, пока еще основном своем районе, и вместе с тем распространяется по всем областям и республикам.

И если вес Центра в легкой промышленности еще слишком велик, то он будет уменьшаться — и не от снижения выработки на фабриках Москвы, Ленинграда, а от быстрого ее подъема на бывшей «окраине».

В царское время более или менее крупная пищевая промышленность скучивалась в многолюдных городах либо была разбросана по стране одинокими гнездами: сахарная — в украинской лесостепи, маслобойная — на Кубани и Тамбовщине, рыбная — на севере Каспия, мукомольная — у волжских пристаней, маслодельная — в Барабе и у Вологды. В наши дни пищевая промышленность размещается более равномерно по районам — конечно, с учетом их природных и хозяйственных различий. Мукомолье продвинулось в Сибирь, к новым посевам зерна; сахароварение распространилось вплоть до Средней Азии и Дальнего Востока; тихоокеанские моря и Мурман по улову рыбы обогнали Каспий; маслоделие перестало быть призванием только Западной Сибири и европейского Севера.

Производство продуктов питания сейчас у нас — наиболее равномерно размещенная отрасль промышленности. И все же пищевая промышленность размещена менее равномерно, чем нужно.

Карту пищевой промышленности сильно исправит новое строительство. Воздвигаются мясокомбинаты, маслодельные и молочные заводы, холодильники, предприятия консервной промышленности, хлебозаводы.

Среди новостроек много очень крупных. Новый московский холодильник в Черкизове — величайший в Европе. Громадный жировой комбинат в Саратове занимает 26 гектаров. Чтобы вывезти суточную продукцию Измаильского консервного завода, потребуется 25 вагонов. На Горьковском мясокомбинате один автомат выпускает 5 тонн пельменей в сутки…

Кроме старых центров легкой и пищевой промышленности, появились, выросли новые. Но эти новые центры не нанесли старым никакого ущерба. Они лишь облегчили им снабжение наших сел и городов. Они сократили перевозки, укрепили комплексность в хозяйстве районов.

Расселяясь по всей стране, промышленность несет народу все больше хорошей одежды и обуви, питательной и вкусной пищи, удобных и красивых предметов обихода.

Но нельзя расширить легкую и пищевую промышленность в нужных масштабах и темпах, если сельское хозяйство не даст достаточно сырья. Вот почему партия и правительство приняли программу быстрого подъема земледелия и животноводства и весь советский народ борется за решение этой насущной задачи.

Перейдем и мы от промышленной карты к карте сельского хозяйства.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.