«Петля затягивается...»

Из дневника Степана Филипповича Поддубного

НАШЕ ДОСЬЕ

Поддубный Степан Филиппович

родился в 1914 году в селе Березовка Липовецкого уезда Киевской губернии (ныне — Винницкой области) в крестьянской семье. Учился в местной сельской школе.

После раскулачивания и высылки отца в 1929 году и окончания семилетки (в 1930 году) перебрался к родителям в Архангельск, а осенью того же года — в Москву. В 1931 году, скрыв свое социальное происхождение, поступил в ОЗУ типографии ««Правдам, вступил в ВЛКСМ.

В 1933 году окончил ФЗУ. поступил в Комсомольскую школу среднего образования (КШСО), после окончания которой поступил на лечебный факультет Второго Московского медицинского института.

В 1936—1937 годах за сокрытие социального происхождения был исключен из комсомола, затем — из института. В декабре 1937 года арестована и осуждена его мать. Ефросиния Даниловна Подлубная. Фрагменты публикуемого дневника касаются именно этих событий. Материалы фонда переданы в Народный архив самим С. Ф. Подлубным в июне 1989 года.

1936

13/1136

Вдруг меня вызвали на общеинститутский комитет ВЛКСМ. Материал уже был подобран и Рачков сделал информацию по моему делу. Дали слово мне. Все рассказал почему и как, без запинки, без трепета и боязни гордо держа голову, смело глядя всем в глаза.

Настолько смело и вызывающе держал себя, что забыл даже уделить большое внимание в своем раскаянии в грехах. За слово «я не считаю, что хозяйство было крупнокулацкое, оно скорей было крупносередняцкое по тем хозяйствам, которые были на Украине» мне приписали «противосоветское выступление», записали в протокол. Исключили из комсомола за сокрытие социального происхождения, за обман общественных организаций, за противосоветское выступление на комитете. Направить дело в «Правду» для выяснения и в наркомвнудел[* Наркомат внутренних дел.], ходатайствовать перед дирекцией института об исключении из института.

Из моих слов в отношении хозяйства сделали вывод, что я против раскулачивания отца, хотя я неоднократно заявлял, что я этого не говорил.

21/11.36

Весь вечер просидел с Кожемякиным. Друг по несчастью, только он все уже пережил, перекипело и вошло в нормальное русло.

Как много выходцев другого класса оказывается открывают. Удивительно, что везде и всюду это оказываются хорошие люди, лучшие люди. Егор — раскулачен, Васька Егоров — раскулачен), Галя Димитриева — кто б подумал — дочь торговца недавно вернувшегося из ссылки. И все они прекрасные, лучшие люди, прославленные герои труда.

Интересный вывод можно сделать.

10/V.36

...Много волнений пережили в момент и перед самой паспортизацией. Наконец, 16 апреля паспорта получили. Казалось бы чего же больше — все в порядке; самое необходимое в нашей жизни есть, это необходимей, чем хороший заработок. Успокоились. Мама понемногу стала выздоравливать (она болела 1 1/2 месяца), начали обсуждать вопрос и вести переписку с Лысандрою, как бы ее отправить в деревню на поправку.

23 апреля зашел участковый. Дома была мама и я. Попросил мамин паспорт, записал номер, положил его к себе в портфель, ей же выдал справочку о том, что у нее паспорт отобрал и десятидневный срок для сбора и выезда из Москвы. Отцу была такая же бумажка. Мне — ничего.

1937 — пропущен.

Первая запись 6 декабря.

Никто не узнает как я прожил этот 1937 год.

Осталось дожить этого года всего 3 недели, вычеркну я его как ненужную страницу, вычеркну и выброшу из головы, хотя черное пятно, черное, пассивное, безобразное (?), как густое кровяное пятно на одёже, останется, наверное, на всю жизнь.

Останется потому, что жизнь, прожитая мною в эти 341 день 1937 года, была также противна и безобразна, как и противна запекшаяся кровь, красной кашицей вытекающая из под трупа зарезанного человека. То ощущение, которое будет переживать непривыкший к крови человек, глядя на такую картину, или вспоминая ее, переживаю и я, вспоминая прошедший год.

Мне кажется, что петля на шее с каждым годом стягивается все туже и туже. Похоже, что она стягивается весьма равномерно, ускоренно, с пропорционально увеличивающейся силой и я, например, не могу вспомнить, чтобы в этом году нашелся отрезок времени, чтобы петлю на горле растянули и дали хоть день свободно полной грудью вздохнуть воздуха.

Если я несколько раз задумывался: стоит ли продолжать жизнь — то наверно, слишком приятного было мало.

Я сейчас по настроению уравновешен и потому так спокойно вывожу каракули не совсем приятных слов.

18/XII.37

Из разговоров проживающих вместе с нами (в одном доме) людей к нам заблаговременно доносились тревожные вести о том, что определенные люди с Мура упорно интересуются нашей комнатой, настойчиво собирают разные сведения о маме. Говорили об обыске, а также об аресте мамы. К сожалению, развязности языков домашней агентуры мы полностью не сумели использовать, то есть не сделали соответствующих выводов. Вернее вывод я сделал, некоторые предосторожности предпринял, а мама с своей стороны этого не сделала. Я рекомендовал на время, пока не кончится предвыборная кампания, выбраться из квартиры и ночевать где-нибудь в чужой квартире.

По опыту 1935—1936 годов мы знали, что такие вещи, как выселение из Москвы, делаются за 10—15 дней до октябрьских праздников, мая, а в данном случае шла речь о 12 декабря — день выборов и ... голосования, а так как срок оставался, то мама немного себя этим успокоила.

Ошибка наша в том, что мы ожидали выселения, но ни в коем случае ареста, ибо оснований для такого крайнего случая думали не было. Ну политика меняется и не моя вина, что все эти постановления от нас держатся в секрете, а случая наблюдать такой факт не было.

Конечно, я знаю много слухов, случаев ареста разных лиц, этим теперь никого не удивишь, но причислить маму полуграмотную к троцкистам я никак не мог, да и во сне такого мне присниться нс могло, поскольку очень хорошо я се знаю, а за старые грехи, когда настоящее ничем не замарано, чтобы арестовывали я никак, даже в порыве самых худших предположений, подумать не мог. Конечно, выселения я ждал каждый день.

В общем ночью 9.ХII. в 4 часа пришел дворник с вооруженным уполномоченным 4 отделения, сделал обыск, предварительно предъявив свое личное удостоверение и ордер на обыск. По всей видимости, именно по тем приемам, как он искал, искал он оружие, как и следовало ожидать ничего не обнаружил. Так он записал в акте, а затем предложил маме одеться, пройтись с ней на минутку в Мур, предварительно сунув в свой карман ее паспорт. Не успев как следует одеться, нс захватив ни копейки денег, испуганная неожиданностью, бледная с бегающими, ничего не понимающими глазами, мама стояла в комнате инстинктивно, наверно, чувствуя, что находится в последний раз в этой милой ей комнате ... оглядываясь, не находя слова сказать на прощание. Еще раз оглянулась просящим и в то же время спрашивающим взором глянула мне в глаза, что то хотела не то спросить, не то сказать, но так и не сказала, протянула -руку для пожатия и, подавляя слезы, мужаясь из последних сил, чтобы не показать слабости в последнюю минуту расставания, отвернула голову, направляясь к выходу за выходящими уполномоченным и дворником .

Я еще раз взглянул уже в ее сутулую спину, старое пальто, мелькнули рваные задники валенок и скрылись в черной дыре входной двери.

25/XII/37 л. 42

Зимнее московское утро. Часы показывали 5 утра, когда я 23/XII вышел на улицу... Надеялся в такую рань занять очередь на справки первым, но оказалось, что она еще с 12 часов ночи образовалась. Записался 11. Кстати, оказалось, что и на 24-ое на передачу очередь по другому списку тоже образовалась. Записался 10.

В 11 часов утра в справочном окошке ответили, что Ефросиния здесь; немножко в приподнятом духе, отправился домой с мыслями о завтрашней передаче. На 40 рублей сделал закупок на передачу, с любовью раскладывая и упаковывая. К вечеру узел был готов.

5 часов утра 24-го. Та же утренняя картина природы, что и 23-го, но людей в очереди не два десятка, а больше 400.

Собираться у входных дверей запрещено. Люди с узелками и сумками, наполненными продуктами, расположились в полукилометре, в парадном большого дома. Широкая каменная лестница усеяна сидящими, полулежащими, стоящими людьми. Усталые от бессонной ночи лица, гул голосов. Каждую минуту подходят все новые и новые, записываясь у ведущего список.

Проверив, что первоначальный вчерашний список цел, направляюсь домой...

К 9 часам с корзинкой в руках вернулся в очередь. Народ толпился у входной двери на передачу... Длинный извилистый ряд угрюмых съежившихся от холода человеческих фигур. Одни молчаливо одиноко стоят, о чем то думая и судя по выражению их лиц думы их не веселые.

Другие, образовав небольшой круг, слушают рассказывающих о своем горе...

У самых входных дверей образовалась специальная очередь из беременных и с детьми. Их человек 70. Большие безобразные животы беременных. Писк грудных ребятишек и хныканье постарше. Одна женщина пришла с двумя. С грудным и с мальчишкой лет 4-х. Беременным и с детьми почет, их пускают сначала в первую очередь, а потом, по мерс прихода новых,— через 5 человек. 10 часов. Время, когда пора бы начать прием. Но ... Там не торопятся. Усиленный отряд милиции спокойно расхаживает у плотно закрытой двери. 10 часов 30 минут. Народ волнуется, подымаются голоса протеста. Бесполезно. II. Беременных и с детьми пустили в помещение. В 11 часов 30 минут начали прием передачи. Торопиться не куда. Их совесть чиста, а то что десятки не получат передачи — их не касается.

Упрекнуть их, что они не придерживаются точности, будет не совсем справедливо. Когда стрелка покажет 4 часа дня, они точно прекращают прием передачи. И ни просьбы, ни мольба и слезы не в силах уговорить принять хоть одну лишнюю передачу после 4-х часов.

Приближался и я к небольшому квадратному окну. Охватывал какой-то непонятный страх. Подкашивались, дрожащие в коленах,

ноги, мелкая нервозная дрожь пальцев рук. Часто стучало сердце, каждый его улар я отчетливо чувствовал, не только чувствовал, но с каждым ударом сердца в ушах раздавался гул, словно рядом со мной гремели в барабан. Назвал фамилию и, затаив дыхание, уставился немигающими глазами на пальцы, роющиеся в картотеке. А в голове тревожная мысль: А что если нет?!

Полминуты молчания мне показались вечностью.

— «У меня нет»,— равнодушным голосом ответила уже не молодая особа.

Глаза рассеянно забегали, лицо скривилось в глупую улыбку и, направив свой взор в ту сторону, куда смотрели глаза немолодой особы, я заметил, что в стороне сидела другая, летами постарше первой.

— Подлубная? Так, так, посмотрела. Нет, у меня тоже нет. Нет у нас такой!

— Но мне сказали...

— Тогда, когда вам сказали... она была, а сейчас нет. Следующий.

Не знаю, какое у меня было выражение лица в эту минуту. Наверно, я выглядел слишком рассеянно и жалко, ибо особа постарше, глянув на меня, мягко сказала. «Не волнуйтесь, я вам напишу записку в окошко напротив, к дежурному, он скажет, где она!» И сунула клочок сероватой бумаги в мою дрожащую руку.

В окне напротив мне ничего нс сказали, не нашли.

1938

7/I. 38

28 декабря в справочной на Петровке 28 добился, что мама сидит в Новинской тюрьме, в этот же день проверил в справочной тюрьмы, что она действительно там. 29-го передал передачу. Исключительная, даже понравившаяся мне строгость. Каждую передаваемую вещь нс только просматривают во всех частях и на свет, но и добротность ее. Передал белье и 100 рублей денег. Хоть голодная меньше будет.

17/III.38

Получил 2 письма от мамы. Первое, из больницы, весьма тревожного содержания, и весьма продолжительный отрезок времени нс получал вестей. Уже явилась мысль о крайности, о смерти. Второе письмо, полученное 9/III, рассеяло неприятные мысли. Выслав ей 100 рублей телеграфом. Выслал посылку, послал дополнительное письмо.

В институте дел не уладил, все также сумерки и тень, как в делах, так и на душе.

От экономических затруднений задыхаюсь. Чтобы расплатиться с людьми, которым должен, необходимо около 500 рублей, не говоря уже, что сейчас даже на папиросы нет денег. В смысле питания — живу на Костином иждивении. Отец пишет весьма неутешительные письма.

В тот момент, когда я пишу эти строчки, по радио слышатся звуки многочисленных оркестров, голоса, приветствующие возвращающуюся четверку из зимовки на Северном полюсе. Первым людям, поселившимся на Северном полюсе и продрейфовавшим к берегам Гренландии больше 2000 км. Сейчас им устроили триумфальную встречу.

Папанин (нач. станции), Кренкель (радист), Ширшов, Федоров.

Вокруг них поднята небывалая шумиха, в ход пущены все средства агитации. Народ возбужден и на устах у него папанинцы...

Искусно поднятая шумиха вокруг папанинцев, не знаю может они и заслуживают этого, но эта шумиха отвлекает внимание людей от мыслей в политическом направлении.

Позавчера расстреляли группу Бухарина, Рыкова, Ягоды, Крестинского и др. Папанинцы замечательно отвлекают внимание от протекавшего процесса и результатов его.

Бухарин, в последнее время занимавший незавидный пост редактора газеты «Известия», академик, как я слыхал еще до процесса, весьма образованный человек, говорят, владеет около 15 иностранными языками.

Рыкова я лично видел в 1933 году, когда он был Наркомом связи. В это время проходила чистка аппарата Наркомпочтамта. От молодежи «Правды» я был выделен членом комиссии по чистке. Отдельными группами по 4—5 человек мы проверяли работу аппарата Центральною телеграфа. Конечно, тогда я по своему развитию и молодые годы, понимал в делаемых делах столько же, сколько понимаю и разбираюсь сейчас в греческих богах...

Помнится, было кроме меня еще четыре пожилых человека. Один представитель рабочих — слесарь, разбиравшийся в делаемом другими, столько же, сколько и я, а остальные три образованные вели все дело, а мы подписывались там, где нам показывали.

Запомнил один из эпизодов. Была обнаружена одна телеграфистка — дочь попа — это касаемо личного состава Центрального телеграфа. Много было споров, что с ней делать. Она около 5 лет работала уже на одной работе и никаких замечаний за ней не было, но все же решили се уволить, и уволили с работы за то, что она — дочь попа.

15/IV. 38

Сегодня закончил читать книгу Генриха Сенкевича «Камо грядеши». При чтении в некоторых местах часто мелькала мысль, что Римский Нерон I в. н. э. и, особенно придворные льстецы, окружавшие его, напоминают нашего русского Нерона и особенно придворных, окружающих его. Оказывается, незаслуженные похвалы и приписывания добрых деяний, а также обоготворения возможны и в наше время только более в тонкой форме.

19/IV. 38

Когда, наконец, русские люди станут жить по-человечески. Поколение меня старше говорит, что 20 лет прошло, когда было время, что человек спокойно мог зайти в магазин и если у него были деньги взять все, что ему заблагорассудится в течение 15 минут. Я и мое поколение таких времен уже не видали.

Сегодня, чтобы получить 10 метров мануфактуры, обыкновенной, на блузку, юбку, я простоял в очереди с 9 часов утра до 6 часов вечера. И это в Москве, сердце страны. На периферии хоть-бы ты простоял и 7 суток без еды и воды не достанешь и этого. За 5—6 тысяч километров люди приезжают в Москву, чтобы купить 20—30 метров мануфактуры. Как сегодня сказал один старик из Деревни Курской области: «Я голодный деревню перейду, а вот голый деревню не пройдешь».

Две недели тому назад я был свидетелем, как люди в час открытия центрального универмага на Петровке, то есть в 9 часов (а это, говорят, будничная ежедневная картина) рвали друг на друге одёжу в прямом и самом серьезном смысле этого слова, давили друг друга, чтобы ворваться в магазин. Люди озверели. Когда волна людей схлынула, спустя полчаса из под дверей выволокли двух раздавленных женщин, уложили на карету скорой помощи и увезли...

Человек, который за свои с кровью и потом заработанные деньги хочет купить себе кое-что из одёжи, должен рисковать жизнью, чтобы это кое-что купить. Но слово «купить», кажется, вышло из русского лексикона. Никогда в магазине и около нс услышишь вопроса: «Что продают», а всегда спрашивают: «что дают?»...

Когда мы заживем той жизнью, что обещают нам наши вожди?!

11/VII.38

Добрый день Степа, уведомляю, что я жива и здоровье мое плохое и жизнь моя плохая. Писем от тебя не получаю, может и были письма, но ... я была месяц в изоляторе, 9/VII вышла, a 10/VII получила от Филиппа письмо. Он пишет, что устроился на работу, я просила его поддержки, подкрепить себя, я очень плохая и здоровье мое подорвалось, мне пустили до судей. Будет суд, наверно, добавят срок. Когда осудят, тогда и опишу все. Я тебе все просила, чтоб ты похлопотал обо мне, но ты ничего не пишешь, но я теперь еще лучше подошла по 162 ст.

Писем ни от кого не получила, все вы меня забыли. Никому я не нужна. Ну ладно, все одно умирать. Ну, до свидания. Привет Косте. Пока, адрес тот самый.

Армен Игитханян