Глава третья

Глава третья

1

До войны, в детстве, я жил в Москве на улице Палихе, пересекавшей соседнюю, заспанную Тихвинскую. Дом наш был большой, из нескольких корпусов, детское сообщество многолюдное и почти сплошь, за исключением одного парня, Авы, Августа, решившего стать прокурором, состояло из любителей техники, особенно транспорта. Такие уж мы подобрались. Но любовь эта была односторонней, потому что в то скудное время даже велосипед считался роскошью. В доме имелся один мотоцикл, «Красный Октябрь». На него можно было сколько влезет смотреть: большую часть времени он не ездил, а сидел на цепи, пристегнутый к ограде газона под окном

у своего владельца, тренера по классической борьбе общества «Крылья Советов», но дотронуться – боже упаси! Иногда тренер в кожаных галифе и сапогах прочищал его, продувал какие-то свистульки, молча кося на нас свирепым глазом, и, если продувка удавалась, уносился в треске и дыме. Был в доме и один автомобиль, вишневая «эмка» поэта Безыменского. Поэт с ней не возился, у него для этого был шофер, а у шофера где-то гараж. Так что рассматривать «эмку» было особо нечего: когда она стояла во дворе, то чистая, сверкающая, запертая. И тоже неприкасаемая: дотронешься – тряхнет током.

Любовь наша к технике выродилась в знание паровозов на соседних Савеловском и Белорусском вокзалах – в знание, конечно, тоже издалека, потому что и от ароматных паровозов нас гоняли, – и в знание автомобилей, катящихся по Палихе, Тихвинской и Новослободской. Причем некоторые автомобили проносились по Палихе регулярно, в том числе длинный, теперь уж не вспомню, не то «линкольн», не то «роллс-ройс», с флажком на радиаторе. И еще было – тоже недозволенное прямо, но и прямо не запрещенное проникновение на забытую, видно, свалку технического хлама на чердаке и отчасти прямо во дворе дома три на Тихвинской, соседнего с нашим. Валялось там много чего: токарные и сверлильные патроны, сварочные головки, ржавые короба и прочие конструкции явно небытового происхождения, однажды попался и был поделен аккуратный штабелек истлевших картонок с припоем и канифолью. Из припоя один из отцов помог нам отлить тяжелые наганы: выкрашенные в черный цвет, они не отличались от настоящих. Канифоль же была хороша тем, что, если натереть ею пальцы и слегка дернуть потом этими пальцами девчонку за платье, звук получался, как будто платье разорвалось.

То ли «роллс-ройс», то ли «линкольн» был Гроховского. Лидия Алексеевна назвала его ежедневный утренний маршрут: с Колхозной площади, где они жили, мимо театра Красной Армии, по улице Достоевского, Палихе, Лесной и на Ленинградское шоссе.

 – Я тоже ездила с ним в бюро и, наверное, видела вас на Палихе. Вот бы знать! – бывают же такие пересечения…

Да, действительно Лидия Алексеевна до конца оставалась настоящей женщиной, мечтательницей, несмотря на пережитое. Говорила: «Павел взял бы вас в ЭОЮЛ!»

Нет, не взял бы, он туда других брал: не просто уличных мальчишек, а из колоний.

ЭОЮЛ – это военизированный Экспериментальный отряд юных летчиков при их институте. С формой, звездами, голубыми петлицами, золотым шитьем и всем остальным, что положено. И созданный вовсе не из шефской «любви к детям», не для того, чтобы перевоспитывать покатившихся по наклонной плоскости подростков, а по расчету, в собственных институтских и государственных интересах. Гроховский сам пришел к этому, затем убедил Алксниса (в то время уже командующего ВВС РККА) и секретарей ЦК комсомола, что летную профессию, которая в самом деле сродни цирковой, надо, как и цирковую, осваивать с юных лет, когда и мозги и руки наиболее восприимчивы к такой науке. Ему возражали, но в конце концов решились:

 – Ладно, пришлем вам для опыта хороших ребят…

 – Нет, не надо хороших, – нам нужны трудные!

Словом, Алкснис подписал бумагу руководству знаменитой Болшевской коммуны для беспризорных, что просит помочь комдиву Гроховскому подобрать среди воспитанников коммуны несколько таких, которые подойдут для «исключительной важности и сложности опыта, имеющего большое значение для подготовки авиационных кадров». Об этом же попросил болшевское начальство Косарев, и отряд был создан. Вначале маленький, всего из четверых парнишек от двенадцати лет до пятнадцати, но весьма самостоятельных, с большим беспризорным стажем, имевших уже в колонии по два-три побега. В учение их Гроховский отдал летчику-испытателю Терентию Маламужу, склонному к возне с малолетками, под общую отеческую опеку – сотруднику института, участнику гражданской войны Остапу Никандровичу Нежилу: учлеты стали называть его дядькой Остапом. Учили их на «аврушке» У-1, надежной, прошедшей многолетнюю проверку в летных школах и в то же время строгой, не прощавшей грубых ошибок. С первого же раза, в первом же полете с учлетом Маламуж крутил на ней фигуры под визг мальчишки от восторга и ужаса.

А через год ученики летали на ней уже самостоятельно, с Маламужем в задней кабине, но в управление он почти не вмешивался, просто был наготове. «Все было на полном серьезе, – рассказывает О. Н. Нежил. – Маламуж отмечал, что мальчики необыкновенно сообразительны. Иной взрослый парень за пять часов не поймет того, что они усваивают за несколько десятков минут. У ребят «кошачьи» мягкие движения, они не зажимают ручку, быстро обнаруживают крен, у них какое-то птичье чутье».

Срыв в воспитании случился всего один; ожидали, что их будет больше, намного больше. И то не срыв, а так… эпизод местного значения. Отряд только что был тогда создан, парнишки еще не успели отрешиться от своего гражданского прошлого и однажды ночью залезли в гараж института, принялись там, в гараже, кататься на «газике», принадлежавшем самолётному отделу. Разумеется, поколотили, помяли «газик» о стены, а уж заодно отвинтили от него все, что приглянулось, что сумели отвинтить.

Гроховский присудил: каждый, кто спер какую-нибудь деталь, должен привинтить ее обратно, чтобы все стало, как было, но при этом должен ее изучить, понять ее назначение. Тот, кто раскатывал на «газике», бил его о стены, должен вмятины выколотить, подварить, подпаять и окрасить. И всему отряду предстоит сдать зачеты по выполненной работе. Кто сдаст лучше, тот раньше прыгнет с парашютной вышки.

Такая вот насаждалась у Гроховского педагогика. И не только детская. Однажды Урлапова догнала в Ленинграде, куда он уехал в командировку, телеграмма: срочно, к утру следующего дня, вернуться в Москву. Билет на тот же день достать не удалось, и, зная своего шефа, его отношение ко всякого рода «объективным причинам» невыполнения приказов, Урлапов поехал на «Красной стреле» зайцем. Его поймали, штраф с него содрали и высадили на ближайшей станции. Пришлось ему, – он только попробуй, не вернись!- – дождавшись, когда «Стрела» тронулась, снова в нее впрыгнуть, в другой вагон. И опять вышло то же самое: попался Урлапов; после чего контролеры стали уже специально за ним следить, охоту на него устроили. Как он их ни уговаривал, какими бумагами ни размахивал, его снова и снова хватали, штрафовали, высаживали. Мелкой властью наслаждались. Деньги у него все иссякли, в Москве его сдали железнодорожной милиции, она и доставила его на работу под конвоем, чтобы выяснить, «тот ли он, за кого себя выдает», и взыскать неуплаченный штраф.

Штраф был тут же вынесен в проходную, отдан конвоиру, все прежние Урлапову возместили и приказом объявили ему благодарность за образцовое выполнение приказа. А затем, только уже с глазу на глаз, Гроховский влепил ему устный выговор – за недостаточную находчивость, за то, что Урлапов затеял с контролерами унизительную игру в кошки-мышки, вместо того чтобы ехать достойно, на крыше вагона.

Не знаю, кому еще из главных конструкторов пришло бы в голову требовать такое от своего заместителя. Перебираю наиболее самобытных: Туполев, Ильюшин, Антонов, Бартини, Курчевский… Пожалуй, что Курчевский. Но и тот сам приехал бы хоть на крыше, хоть на буфере, но заместителя своего или вообще кого-либо из сотрудников КБ, если бы тот не решился так ехать, едва ли стал упрекать. Так мне думается.

И с Титовым тоже. Когда организовывался конструкторский отдел НИИ ВВС, Гроховский приказал Титову привинтить к петлицам вместо положенных тому двух кубиков две шпалы. То есть, переведя на нынешние воинские звания, произвел Титова из лейтенантов в майоры. А себе вместо трех кубиков привинтил три шпалы – себя сам произвел в подполковники. Пока отдел временно размещался в Управлении ВВС, где полно и шпал, и даже ромбов (ромбы в петлицах соответствовали нынешним генеральским звездам), новых подполковника и майора никто не замечал, но, когда отдел переехал на Центральный аэродром, заметили. Первым – Титова и велели ему немедленно вернуться в прежнее состояние и то же передать Гроховскому.

 – А я, твой непосредственный начальник, – сказал Гроховский, – приказываю: носи шпалы!

И после еще нескольких продёров «на басах» самовольно привинченные шпалы утвердили задним числом. Правда, тогда с этим было несколько проще, чем теперь: знаки различия в те времена давались в соответствии с должностями, но и тогда право их носить получали, а не захватывали.

Спрашиваю Титова, как им сошло с рук это самоуправство. Он доволен: да, были люди в наше время… И навспоминавшись, нарадовавшись, что они не нам чета, посерьезнел:

 – А что, вы полагаете, не прав был Павел Игнатьич? Тогда подумайте: ну кто в армии – я имею в виду, кто из армейского начальства, с которым нам сразу же пришлось иметь множество дел, а то и собачиться, –

всерьез принял бы главного конструктора – лейтенанта? Да его вмиг по стойке «смирно» поставили бы! Ильюшин, вон, Сергей, когда в главные вышел, два ромба носил…

И флажок на капоте своего «линкольна» Гроховский прикрепил не просто для украшения. Флажок, как известно, положен посольским автомобилям, которые милиция не останавливает, – так вот чтобы и Гроховского не останавливала: он занят не меньше и тоже спешит! На посольских ставятся маленькие государственные флажки, на его машину приделали с эмблемой воздушно-десантных войск, с парашютиками и самолётиком, – но ведь это поди еще разгляди на скорости… На то и был расчет.

2

Неизвестно, что хуже: страсть поклоняться «гениям» или страсть презирать «дураков» и «мерзавцев». А также страсть объединяться, растворять свое «я» в «мы».

После войны замполит полка отборной дивизии истребителей (в обиходе ее называли парадной, командовал ею В.И. Сталин) читал своим офицерам лекцию о разгроме немцев под Москвой. Обрисовал обстановку перед битвой, ужасную для нас. Буквально во всем перевес у немцев. Что было делать?

 – И тогда Верховный главнокомандующий, председатель Государственного комитета обороны Иосиф Виссарионович Сталин напрёг свой гений…

Слушали его в числе других летчиков также участники этой битвы – и верили. Верили вопреки тому, что сами видели.

Выступая по телевидению, академик П.Л. Капица однажды сказал, что наука интересна только неожиданностями: неожиданно были открыты сверхтекучесть, сверхпроводимость… А то, что ожидалось, что включалось в планы, – в большинстве своем тривиально.

И думаешь: кто же в таком случае планирует тривиальности, неинтересную науку? Дураки, не иначе. А кто открывает неожиданное, сверхтекучесть и сверхпроводимость? Гении. А посредине кто в науке?

Мы говорили про удивительные научные прозрения Данте, Ариосто, Кампанеллы… Их изучают, и слава богу, что изучают, хотя практической пользы от этого пока мало. Ясно только то, что и раньше было ясно: Данте, Ариосто, Кампанелла – гении! Не то чтобы совершенно ясно было, поскольку их больше «проходили», чем читали, но в это опять же верилось, и душа была спокойна: нам до них далеко.

Или случай поближе к нам, по крайней мере во времени, – потрясающие строки Андрея Белого, написанные в 1919 году: «Мир рвался в опытах Кюри атомной, лопнувшею бомбой на электронные струи невоплощенной гекатомбой». Вот бы разобраться, какое за этим стояло знание, на чем, возможно, было основано это предвидение? И архивные материалы об Андрее Белом, наверное, целее, чем о Данте, так что работать по ним было бы легче…

Нет. Эренбург пишет: «Может быть, такие обмолвки связаны с природой писателя?» То есть, надо понимать, не всякого писателя, а гениального. Ну и что? Гений, согласиться с этим – и все?

Но дело не только в недоумениях. Вот одна из многих легенд о Туполеве. Его опытный торпедный катер АНТ-4 не развил на мерной миле положенную максимальную скорость. Бились с ним, бились моряки – ничего не получалось. Вызвали Туполева. Приехал Туполев, велел поднять катер из воды, снять с него винт, постучал по лопастям молотком, подогнул их на глазок – и катер после этого даже превысил заданную максимальную скорость.

Мне прислали письмо: как вы смеете называть этот случай легендой? Да о нем вон там-то и там-то пишут как об истинном происшествии в жизни нашей гордости – Туполева!

А потому смею, что, как выяснилось, Туполев действительно попросил поднять недодававший скорости АНТ-4 из воды на свет – и все увидели, не один Туполев, что дно катера обросло ракушками и водорослями, что одна лопасть винта побита о камни. Далее выяснилось, что двигатель дымит – поршневые кольца давно пора было сменить, что винт бьет и, наконец, что в баки залит не тот бензин, не с тем октановым числом.

И тогда халтурщики, уруливая от возмездия, поставили завесу из восхищений: только Туполев, только он мог так вот взять да и подогнуть лопасти винта молотком, безо всяких там ваших ученых расчетов! А нам уж где уж! – мы при гении просто служители-исполнители, тупые, есть такой грех, зато преданные…

3

Неожиданности в истории науки иногда выстраиваются в цепи ассоциаций. Такая цепь может завести очень далеко. Но если по ней не пройти, надо будет удовольствоваться тем, что интересующая вас неожиданность – это просто «обмолвка гения» или случай, выпавший из закономерности.

Возможна ли была стрельба из наземной трехдюймовки с бомбардировщика ТБ-1?

И. И. Лисов (напомню: автор книги «Десантники», генерал-лейтенант, в прошлом – заместитель командующего воздушно-десантными войсками) впервые об этом слышит:

 – А Бойцов утверждает…

 – Матвея Васильевича я прекрасно знал, он слова зря не проронит. Раз пишет, значит, из чего-то стреляли. Но ни в коем случае не из обычной трехдюймовки, ее ставить на самолёт бессмысленно!

То же самое отвечают в артиллерийской академии, в МВТУ, в Институте военной истории… Везде одно:

 – Да вы что! Да при выстреле из обычной трехдюймовки отдача – не меньше двадцати тонн. Пушка либо отвалилась бы от крыла, либо самолёт в другую сторону полетел бы от такого толчка, либо, вы правильно говорите, развалился бы на части!

Однако мне показывают фотографии: полевые 76-миллиметровые пушки в крыле ТБ-1. Как раз это, по словам И. К- Костенко (тоже напомню: аэродинамик и историк авиации, кандидат технических наук), и обозлило Туполева, причем справедливо обозлило, – его замечательный самолёт «испортил неграмотный Гроховский».

Еще фотография: другой туполевский бомбардировщик, тяжелее, четырехмоторный ТБ-3, уже с тремя полевыми трехдюймовками, двумя в крыльях и одной в носу фюзеляжа.

Ничего не понимаю… Может, Гроховский «портил» самолёты лишь на земле, прикидывал, как на них разместятся пушки, а в воздух их все же не поднимали, не стреляли из них?

Как же тогда Бойцов пишет, что стреляли, он сам слышал и видел?

Артиллеристы предложили такую версию: опытные стрельбы в воздухе проводились, но, наверное, снарядами с уменьшенным пороховым зарядом. Дальность стрельбы получалась не та, зато и отдача не та… Только зачем Гроховскому понадобились тяжелые, громоздкие пушки, если они ослаблены?

Вторая версия: самолёты «испортить» Гроховский хотел, примеривался «испортить», но, вовремя увидев, что ничего хорошего из этого не получится, переключился на ракеты. Ими и стреляли с ТБ-3. Потому и главный прочнист Осконбюро А.Ф. Епишев ничего об этом не знал: конструкцию самолёта не пришлось менять, усиливать, так как ракеты сходят с направляющих мягко, без отдачи.

Нет, эта версия тоже не годится. Не мог М.В. Бойцов спутать пушки с ракетами. Если бы он писал свои мемуары тогда же, по горячим следам, в этом случае он еще мог бы нарочно назвать ракетные пусковые установки пушками из-за секретности, а через тридцать с лишним лет (воспоминания Бойцова датированы 1967 годом) – какой там секрет! Все давным-давно рассекречено.

Выходит, полковник М.В. Бойцов, человек не случайный в армии, весьма ответственный в своих утверждениях, видел что-то такое, чего быть не могло?

Маловероятно. То есть попросту невероятно! Что-то наверняка было…

Ищу в литературе: кто у нас в начале 30-х годов занимался стрелково-пушечным вооружением самолётов? Кто мог иметь отношение к делам Гроховского? Но не в литературе, а в собственных записях нахожу несколько рассказов Бартини о Курчевском Леониде Васильевиче, «пушкаре», начальнике Особого технического бюро Наркомтяжпрома.

Как же я сразу-то о нем не вспомнил? С Бартини мы говорили большей частью о тех, кого он намеревался показать в своей киноповести; причем, как правило, его герои либо впрямую были взаимосвязаны работой и судьбами, либо по-человечески походили друг на друга, характерами. (Отсюда, он считал, и сходство их судеб в значительной мере.) И Гроховского он собирался туда ввести. А из оружейных конструкторов – двоих: Курчевского и болгарина Христо Николова Спасова, насколько мне известно, оружейника не авиационного.

Звоню П.А. Ивенсену. Неудача. Ивенсен, работая в Экспериментальном институте, ставя на свой Г-38 и пушки и пулеметы, фамилию Курчевского никогда от шефа, то есть от Гроховского, не слышал. Звоню А.Ф. Епишеву. То же самое, не слышал.

Снова углубляюсь в записи рассказов Бартини о Курчевском – разрозненных, с долгими перерывами, отступлениями, как все рассказы Роберта Людовиговича – и вижу, что, если бы не углубился, кусал бы себе потом локти. Сходство характеров Гроховского и Курчевского очевидно. И судьбы их очень похожи. Как военный конструктор Курчевский возник в те же годы, что и Гроховский. Чуть раньше. Тот и другой были найдены в провинции, вдали от каких-либо центров научно-технической мысли, то есть проявились самобытно. Того и другого решительно поддержали Реввоенсовет и Наркомтяжпром вопреки весьма основательно выглядевшим сомнениям некоторых ведущих деятелей науки и техники. А так как обоим помогал прежде всего Тухачевский, то, по-видимому, и средствами, способами помогал одинаковыми.

И, наконец, тот и другой дали Красной Армии оружие, которого ни одна армия в то время не имела, над которым, судя по всему, никто в мире тогда как следует еще не задумывался. К сожалению, дали ненадолго.

Воспользуюсь этим также для самооправдания. После одной журнальной публикации о Гроховском меня упрекнули: вы, сказали мне, все же преувеличиваете внимание высшего командования РККА и чуть ли не правительства к Гроховскому. Не могло такого быть, свет клином на нем не сошелся!

Правильно, на нем одном не сошелся. И Курчевский – этому подтверждение: к нему командование РККА и правительство тоже были «преувеличенно» внимательны.

Поэтому я сейчас попробую высветить их совместно, хотя бы частично осуществить замысел Бартини. То, что не вполне ясно в Гроховском (документов не хватает), можно увидеть и показать через Курчевского (о котором тоже документов не хватает, но иногда по другим неясностям). И наоборот.

4

В 1924 году в Соловецкий концлагерь прибыла большая партия осужденных специалистов из Москвы. Старшим у них – не по возрасту, а по естественному праву самого умелого и самого к тому же неунывающего – был богатырского сложения бритоголовый «озорник». Так его прозвали спутники. Лагерные порядки тогда были еще буколические в сравнении с подступавшими, поэтому «озорник» немедленно и тоже безо всякого на это мандата вмешался в запущенное хозяйство острова. Назначение же на высокую по местным условиям должность, вроде должности главного инженера, помощника коменданта, состоялось через некоторое время просто как бумажное закрепление и без того сложившегося положения вещей. Леонид Васильевич Курчевский и впрямь знал дело: еще с войны запутанные бесчисленные соловецкие «вопросы» стали при нем быстро распутываться.

Была на острове небольшая электростанция – вот уже лет пять как замерла, запаутинела. Была давно бездействовавшая механическая мастерская, была вечно запертая кузница с кузнецом из монахов. Его вконец уходил молитвами другой монах, схимник, ста десяти лет от роду. (Когда в 1920 году Соловки сделали концлагерем, а чернецы ушли в Валаам, старик с разрешения новой власти остался в своей печоре-землянке. При нем, чтобы его обслуживать, архимандрит велел остаться кузнецу.)

Курчевский в несколько дней с явного, хотя и молчаливого согласия молодого монаха подобрал для схимника другого служку, и вскоре кузница выдала первые гвозди и топоры. Стали оживать промыслы – рыбный, тюлений, для чего были срочно отремонтированы лодки и снасти. Нашлись среди местных жителей и приезжих специалистов плотники, слесари, парусные мастера… Кто чего не знал, шел к Курчевскому, и решение появлялось. Заработала электростанция, слабосильная, но лиха беда начало. Это так встряхнуло коченевших в нужде островитян, вольных и заключенных, что Курчевскому привезли в подарок из Кеми двустволку и разрешили ему свободно охотиться на всей территории Соловков. А главное – не слишком-то приветливые аборигены уверовали во вновь привезенного умельца: отныне все, что решал он, само собой признавалось правильным и неотложным.

Те, кто его знал, с кем мне еще удалось встретиться, почти слово в слово повторяют, что его мгновенно выводили из себя, прямо-таки бесили жалобы на слабости человеческие, на все эти привычные «устал», «трудно», «где я возьму?», «не получается»… Так это было или только впоследствии говорилось ради красного словца, но, по-видимому, он действительно знал, умел и еще – успевал гораздо больше, чем кто-либо другой. Кроме разного рода относительно мелких поделок, вроде, например, генератора, использующего энергию слабых и медленных течений (у жены Курчевского Марии Федоровны сохранилась фотография: Курчевский держит в руках это устройство; на обороте его рукой написано, еще можно было разобрать: «…для получения электричества от малых ручейков»), – так вот, кроме разных мелких поделок он восстанавливает на острове транспорт, железную дорогу, пускает по ней паровоз с двумя вагонами, строит рыболовецкую флотилию из лодок своей конструкции, особой, не боящейся сжатия льдами. На берегу вырастает целая верфь. Для сообщений с материком в трудное время года – примерно с ноября по май, когда Белое море сплошь покрыто дрейфующими льдами, он делает моторную лодку С-1 повышенной проходимости, способную проскакивать, юзом проноситься по небольшим льдинам, и настолько легкую, что через большие ледяные поля ее можно было перетаскивать волоком. И сжатие льдами ей тоже не грозило: Курчевский так подбирал или, может, рассчитывал обводы своих северных лодок, что из ледяных тисков они выскальзывали.

В Двинской губе, году в двадцать пятом, лодка С-1 выдержала жестокое испытание вместе с конструктором и командой: в бурю, зимой, когда в Архангельске, откуда они возвращались, ветер посрывал крыши с домов. Лодку несло среди льдов неизвестно куда, никто ничего не видел, снег все застилал, бил в лицо. Льды сталкивались, лопались, дробились, поднимались из воды, но лодка всякий раз успевала проскользнуть между ними или выскочить наверх, и ее тут же оттаскивали от дыбом встающих торосов. Кончилось горючее; последние литры бензина оставили, чтобы растапливать лед и снег для питья, а ненужный больше мотор, облегчая лодку, сбросили за борт…

Через неделю еле живое суденышко, но все же державшееся на плаву, прибило к погасшему маяку, к островку без людей. Под каменной башней маяка заносило снегом груду пустых консервных банок. Жестяными накладками, вырезанными из банок, скрепили ослабевшие швы лодки, дождались погоды и под парусом вернулись домой.

Из пяти человек команды погиб один – доктор. Решил, что слишком устал, прилег отдохнуть на вахте, заснул, замерз.

Что значит «решил»? Может, и правда смертельно устал, изнемог? Может, зря такие слова ненавидел Курчевский?

Не знаю. Идеальным я его, как и Гроховского, изображать не собираюсь. Могу лишь привести один из «топляков» профессора Титова. Пациент у хирурга, страдая от боли, крикнул: «Лучше сдохнуть!» – и тогда молоденькая, но успевшая всякого навидаться на своей работе медсестра мгновенно и, ничего не скажешь, жестко осекла беднягу: «А вот уж это – как захотите!»

Кстати, Гроховский тоже терпеть не мог «объективные причины», принципиально.

Много лет спустя, став главным конструктором в совсем другой области техники, Курчевский вернулся к идее полярной лодки-вездехода. Его С-2 с мощным авиационным мотором, с воздушным винтом, готовилась для перехода к Северному полюсу. Но Курчевскому мало было сделать лодку – вести ее к полюсу он собирался сам. И имея уже некоторый опыт таких переходов, беломорский, хорошо представляя себе, что его ждет в пути, он пишет о задуманной экспедиции научно-фантастическую повесть для детей.

Повесть была принята, отредактирована (редактор – поэт и видный в то время деятель детских издательств Н. Венгров), после 1937 года пропала и пока не найдена. Мы ее не знаем, но, наверное, там был какой-то центральный герой, смельчак и эрудит, умелец, у которого любое дело в руках спорится, как у героев Жюля Верна.

Едва ли в повести для детей можно было обойтись без такой фигуры, немного наивной с точки зрения взрослых.

Дело в том, однако, что Курчевский сам сильно смахивал на такого героя: тоже никому не поручал «исполнение», себе оставляя только сферу идей, – по крайней мере, вместе с исполнителями непосредственно, головой и руками участвовал во всех этапах работы по любой теме… «Курчевский? Главный? – обрадованно переспросил меня один бывший механик опытного артиллерийского полигона. – Как его не помнить! Придет к нам, бывало, на позицию, скинет пиджак, рубашку, до майки, и не видать среди нас – где он, а где кто!»

Таким он и остался в памяти соратников. Опять же я вовсе не хочу сказать, что это обязательная или пусть желательная норма, чтобы главный конструктор влезал в комбинезон, копался в моторах, сам испытывал вездеходы, становился к пушке на место наводчика, заряжающего, чтобы, сваленный усталостью, засыпал прямо на земле, сунув голову в тенек, под багажник автомобиля… Но Курчевский был таким.

И Гроховский был таким, буквально один к одному. Брался за все, что вдруг привлекало его внимание, после работы запирался дома, чертил, рассчитывал конструкции, не имевшие никакого отношения к воздушному десанту. Законченные, эти проекты валялись потом у него в шкафах. «Зачем ты ломаешь над ними голову? – упрекала его Лидия Алексеевна. – Строить ты их не будешь, они только мешают твоей основной работе!» И для детей Гроховский писал, главным образом в «Технику – молодежи». Хотя не повести, но статьи писал… Их множество найдено сейчас в подшивках журнала предвоенных лет.

…Озорным Курчевского тоже называли правильно. Энергии у него с избытком хватало и на дело и на озорство: на друзей, на охоту, на катера, автомобили, собак, ружья (он и сам их конструировал), розыгрыши, путешествия. Он писал научные труды и рассказы про охоту, печатался в изданиях артиллерийской академии и в журналах «Еж» и «Мурзилка», так что научно-фантастическая повесть – не первый его опыт в художественной литературе. У себя дома в Москве он поселил молодого медведя с Кавказа, любил померяться с ним силами по утрам… Давал прозвища направо и налево и не обижался, когда сам их получал; степенная домработница его друзей, Глухаревых, называла его, совсем не степенного и невыносимо для нее шумного, мордастым: «Там к вам опять этот мордастый явился!» Он мог, так сказать, вполне профессионально прикинуться в развеселой компании пьяным, ловеласом – смеха ради, потому что не пил и не курил никогда, а с женой не расставался ни дома, ни на работе, ни в отпуске: она была его секретарем, мажордомом, шофером, посыльным, охотилась с ним на волков и следила, чтобы он, когда его вызывают в Кремль, отправился туда в приличном костюме, а не как есть – в комбинезоне и в кепке, повернутой козырьком назад…

И у Гроховского Лида была во всем ему помощницей: ездила с ним на маневры и испытания, прыгала с парашютом, покорно просыпалась в любое время ночи, разбуженная, чтобы обсудить только что возникшую у него идею. Однажды Малынич прибежал к ним, тоже обуянный внезапной замечательной идеей, и, только подойдя к дому в Колобовском, спохватился, что ведь ни свет еще ни заря! Но оказалось, что Гроховские давно на ногах, вернее, на коленях: ползают по полу, что-то вычерчивая на большом листе ватмана. И спиртное Гроховский не переносил, кроме виноградного вина… Вот только курил безостановочно и шумным не был. И домработница Лена его ревниво обожала.

– Лена, – просит ее Лидия Алексеевна, – сейчас ко мне подруги придут: поджарьте нам, пожалуйста, яичницу.

 – Не могу, яичница Павлу Игнатьичу на обед, он ее любит.

 – Тогда картошку…

 – А она Павлу Игнатьичу на ужин.

 – Ну хоть бутерброды дайте с колбасой!

 – Чайную дам, а любительская осталась только Павлу Игнатьичу на завтрак…

…Заслуженный изобретатель РСФСР С. Д. Богословский пишет, как в 1919-1924 годах Курчевский руководил мастерской-автолабораторией при Комитете по делам изобретений. «…Трудно было определить границу между домом и автолабораторией. Просторная квартира в несколько комнат была загромождена частями автомобилей, баками, автопокрышками, приборами и инструментами вперемешку с эскизами, книгами и самыми разнообразными ружьями – от шомпольных до штуцеров Голанд-Голанд для охоты на слонов… Приветливые охотничьи собаки дополняли эту несколько сумбурную обстановку в доме, всегда наполненном многими людьми…» Постоянно и запросто приходили в этот дом двигателист, будущий академик Борис Сергеевич Стечкин, авиаконструктор Александр Александрович Архангельский, аэродинамик Владимир Петрович Ветчинкин, хирург Сергей Сергеевич Юдин, будущий генеральный конструктор авиадвигателей Александр Александрович

Микулин, красавец, употреблявший косметику и волосяную накладку, десятки других ученых и инженеров, некоторые уже тогда вошли в славу, некоторых она только еще ждала.

Покрышкой рыжей плешь накрывши

И наведя на брови мат,

С утра не евши и не пивши,

Спешит Микулин на Арбат..,

Просторная квартира на Арбате, 31, была как бы центром коммуны работников автомастерской. Иные там просто жили подолгу, пока не устроятся, иные только столовались от случая к случаю и ночевали, но все это без подробных денежных расчетов, общим котлом. Время было известно какое: война, разруха, на бесперебойное снабжение, даже на регулярную выдачу зарплаты в комитете рассчитывать не приходилось. И Курчевский предложил организовать при мастерской «материально-производственную базу», а попросту подсобное хозяйство в Переславле-Залесском. Своя картошка, овощи, мельница для тамошних крестьян (два фунта с пуда в пользу владельцев мельницы плюс отходы – на корм скоту), рыбная ловля и дичь – и опытная мастерская в Москве была сохранена. Кроме того, заказы, договорные работы на сторону, одним словом, хозрасчет, и в результате в это трудное время, о котором В.И. Ленин писал: «Вся соль теперь в практиках и в практике. Найти людей – деляг (1 из 100; 1 из 1000 коммунистов, и то еще дай бог); превратить наши декреты из грязной бумаги (все равно, и плохие и хорошие декреты) в живую практику – в этом соль»[21], – Курчевский и его маленькая коммуна создают:

несколько автомобилей, собранных из разноплеменных агрегатов. Немецкий кузов и шасси соединяли с американским мотором, американский грузовик – с немецкой коробкой передач и французским мотором и так далее. Тут, собственно, важна была смелость, пример инициативы и, верно, делячества, потому что каждый завод тогда производил что мог, из какого найдется сырья, а готовых технологий, указаний, применимых в сложившейся обстановке, почти не было. Курчевский делал комбинированные автомобили для собственных нужд мастерской, а потом по его стопам пошли другие предприятия;

горючее, вместо отсутствовавшего бензина, – так называемую ханжу. Смесь эфира со спиртом-сырцом. Это был уже рецепт: ханжа распространилась по автохозяйствам; а у Курчевского на ней работали и автомобили, и мотор мельницы в Переславле;

эмульсию для шин: она затягивала в автомобильных шинах проколы и пробоины. Эмульсию заливали в камеры. Осенью 1922 года на Ходынском поле в Москве военная комиссия стреляла из винтовок и револьверов по колесам пробегавшего мимо нее полугрузовика – это были испытания. За рулем сидел Курчевский. Грузовичок с простреленными шинами делал большой круг, выбирая кочки, грязь, колдобины, возвращался, получал новые пробоины, и так несколько кругов, с разной скоростью;

аэромобиль – комбинацию шасси и управления «даймлер-бенца» и авиационного мотора с толкающим винтом сзади. Курчевский носился на этой комбинации по Москве, пугая извозчиков и выдувая на прохожих воду из луж. За езду по городу без разрешения и без номера насиделся под арестом, а комбинацию пришлось перегнать в тихий Переславль, на базу;

новый вариант аэромобиля – в виде большой трубы, в которой вращались воздушные винты. Рассчитал систему профессор В.П. Ветчинкин из ЦАГИ;

в содружестве с С.Д. Богословским – проект крылатой торпеды с ракетным двигателем: первый шаг в сторону боевой ракетной техники. По замыслу торпеда должна была лететь низко над водой по расходящейся или сходящейся спирали, прочесывать густо всю площадь, с тем чтобы на одном из витков непременно встретить цель;

…и модель пушки с усовершенствованным дульным тормозом. Дульная часть ствола пушки заканчивалась специальной камерой с боковыми отверстиями-соплами: пороховые газы, вырываясь из ствола вслед за снарядом, истекали из сопел в обратную сторону, назад, и при удачном подборе элементов камеры отдача заметно уменьшалась. Изобрел дульный тормоз не Курчевский, он только хотел выжать из него все, что удастся.

Каждая из этих работ и любопытна и полезна, но ни одна все же не поднимается до того, что можно назвать блистательной идеей, озарением… Не что-либо выдающееся, а скорее число интересных находок, разработок говорило о возможностях конструктора, притягивало к нему, собирало вокруг него таланты. Но сам он, как уже сказано, не бросал на полпути ни один мало-мальски стоящий замысел: это было противно его жадной до дела натуре. Многое изменилось для него потом с годами; Курчевский стал во главе опытного завода, особого конструкторского бюро, фактически во главе целого проектного института, как и Гроховский, и все равно наряду с основными объектами большого оборонного значения он по-прежнему строит глиссеры, катера высокой проходимости, переделывает легковушку ГАЗ-А в трехосный вездеход на колесном и гусеничном ходу, конструирует охотничьи ружья, карабины, новые патроны и пули, задумывает систему (и на их опытном заводе делают ее действующий макет) централизованной регулировки уличного движения в Москве, будущую «зеленую волну»… Это была и щедрая, безоглядная трата сил, и в то же время своего рода гимнастика, отработка великой инженерной благодати: умения взять голую идею и довести ее до так или иначе действующего образца, модели. Любым умозрительным сомнениям, возражениям, как бы они ни были авторитетны, Курчевский противопоставлял то, что можно увидеть, ощупать, измерить, испытать…

Другое дело – чего это ему стоило. Ведь были же для сомнений какие-то основания, возражали ему не сплошь ретрограды, консерваторы. Но сам он, повторяют мне вновь и вновь, словно никаких сомнений не знал, страха не ведал, а некоторая его эксцентричность, нервозность – ее тоже, видимо, надо объяснить его удивительной, через все края бьющей энергией. Остановить его, заставить оглянуться, тем более повернуть вспять казалось абсолютно невозможным, да и опасным. Попробовал было авиаконструктор Григорович однажды, к тому же по не очень значительному поводу, – и вышла из этой попытки такая ссора, что разнимал их Орджоникидзе. Мало у кого хватало выдержки и просто желания вести с Курчевским какие-либо переговоры – непосредственно с ним вести… Может быть, и Гроховский этого избегал: именно из-за большого сходства их характеров взрыв мог получиться почище, чем с Григоровичем. Конструкторы терпеть не могли, когда Курчевский заявлялся к ним в их тихие залы. «Он все карты нам путал! Его самого идеи захлестывали, и нам он все решения подряд браковал, предлагая все новые и новые, неожиданные, – и в КБ план горел… Он куда лучше чувствовал себя в цехах, со слесарями, монтажниками. Были у нас на сборке такие виртуозы: они его на лету понимали, с голоса, и тут же делали все, что он просил, без чертежей, – и он там с ними вертелся, целыми днями не выходя…»

Как сейчас установлено, это было в конце 1926-го или в самом начале 1927 года поздним холодным вечером, когда население острова давно спало.

Человек десять из доставленных на Соловки вместе с Курчевским – бывшие сотрудники автомастерской на Арбате и с ними кузнец-монах осторожно вынесли из ворот квадратной башни, ближайшей к берегу, две железные треноги, тяжелый ящик на перекладине, сварную ферму с тягами на шарнирах и длинный парусиновый сверток.

Треноги установили у самой кромки льда, придавив их лапы валунами, к верхушкам приболтили перекладину, а к ней подвесили на тягах ферму-люльку. Получились качели.

Курчевский и начальник лодочной станции Борис Эккорев развязали тесемки на свертке, вынули из парусины тускло заблестевшую трубу с раструбом на одном конце. Трубу укрепили на качелях, направив ее узкий конец в море, а раструб – в пологий склон берега. В этом месте берег поднимался хотя и полого, но довольно высоко, так что со стен монастыря никто не мог увидеть эти приготовления, разве только с верхней дозорной площадки квадратной башни… Но на башне и стенах в такую пору никого не бывало: туда только мальчишки забирались, и то днем.

Когда все было готово, Курчевский ушел в крепость и вернулся с комендантом. Заждались их, думали уж, не случилось ли чего с «озорником» в неурочный час.

Комендант спускался по тропинке впереди, увязая сапогами в мерзлом песке, и был сильно раздражен. Он три войны отбухал, и нечего его по ночам без тревоги дергать!

Потом осмотрел качели с трубой. Понять, видно было, ничего не понял, но вопросы придержал. Сел на валун, зевнул в кулак:

 – Ну!

Выстрел смешался с коротким оглушительным воем реактивного двигателя. Струя огня ударила назад, в склон, разбросала мелкие камни. Несколько мгновений спустя с моря донесся звук упавшей болванки или ядра – взрыва не было, там лишь затрещал, ломаясь, лед.

Комендант, человек все же военный, тут же соскочил с валуна. Люлька после выстрела всего лишь слегка покачивалась: значит, никакая сила отдачи на нее не подействовала. Чуть-чуть подтолкнул ее рукой – и она закачалась гораздо сильнее. Заглянул в трубу сзади, откуда в склон ударила струя огня, и увидел конус, сходящийся к маленькому отверстию, а дальше за отверстием – сквозной ствол с белесым кружком дула в конце. И все.

 – Безоткатная, – сказал Курчевский. – Пока модель…

И в ту же ночь утопил пушку в море, отвезя ее подальше. Говорят, он был особенно неспокоен все эти дни – опасался, что и так слишком многим ее показал. Опасался, что идею у него отнимут, а его с помощниками оставят досиживать отмеренное.

* * *

Безоткатная пушка, названная впоследствии динамореактивной (ДРП), раз в пять, в десять легче обычного орудия такого же калибра. Что это значит – понятно. Суть же этого изобретения вот в чем: при выстреле из такой пушки часть пороховых газов отводится назад, в реактивное сопло, и реактивная тяга уравновешивает отдачу.

После зашифрованной телеграммы коменданта Курчевский со всеми, кого он назвал, был переведен в Москву, где получил конструкторское бюро, опытный завод, средства, помощь любых специалистов, по его усмотрению…

И начался самый счастливый период его короткой жизни, – прыжок через десятилетия!

Это не литературная вольность, не преувеличение, а научная истина. «Особый интерес представляют мощные авиапушки (калибра 37 мм и 75 мм), разработанные в начале 30-х годов Л.В. Курчевским. Это были первые в мире динамореактивные авиапушки. Однако на вооружение ВВС они тогда приняты не были – изобретение Л.В. Курчевского опередило свое время на целое десятилетие» (Из истории авиации и космонавтики, вып. 10, 1970 г., с. 6). Немцы впервые применили безоткатные орудия лишь в Критской воздушно-десантной операции, в мае – июне 1941 года, американцы – в конце войны. Потом появились сообщения о действиях таких орудий в Корее. И если, например, в нашей послевоенной Большой Советской Энциклопедии, во втором издании, о них еще никак не упоминается (есть лишь общая статья «Орудие артиллерийское», том подписан к печати в 1955 году), то уже в Малой Советской, через четыре года, о них помещена отдельная статья «Орудие безоткатное».

Десять лет, задолго до войны, пушки Курчевского испытывались и поступали на вооружение Красной Армии, не только ВВС. 76-миллиметровые пушки: батальонная, самоходная, мотоциклетная, легкая мортира; 37-миллиметровая противотанковая, двенадцатидюймовая (305 миллиметров!) «пушка Сарданапала» – и при этом тоже самоходная. Такого же калибра морская пушка для установки всего лишь на легком эсминце, 76-миллиметровые орудия для катера, для танкетки, для тачанки… Орудия эти быстро совершенствовались, и, например, батальонная пушка Курчевского по боевым характеристикам была не хуже американской того же калибра, созданной на десять с лишним лет позже. Одна из находок Курчевского – перфорированная, то есть дырчатая, гильза – для лучшего, более упорядоченного отвода пороховых газов в реактивное сопло (в 1967 году в газетах была опубликована фотография партизан Вьетнама у явно безоткатного орудия; в руках у партизанки – снаряд с перфорированной гильзой). Было сделано откидное запирающее устройство, чтобы заряжать пушку с казенной части, а не с дула, как в первых образцах (заряжание с дула только для опытов годилось, не для боя), затем – сгорающая пластмассовая гильза, чтобы не извлекать ее из ствола после выстрела. Почти через сорок лет после этого в иностранной печати появились сообщения, как о новинке, о подобных «безгильзовых патронах», разработанных на фирмах «Дженерал Электрик» и «Филко-Форд»: такие патроны легче и дешевле обычных, механизмы орудия упрощаются. Была сделана многозарядная пушка с магазином, бикалиберная пушка с сужающимся к дулу каналом ствола – это почти в полтора раза увеличило скорость снаряда при вылете из орудия…

Как ни лют был Курчевский в схватках и спорах, как ни избегал народ этих схваток, но ведь кто-то выступал против Курчевского? Иначе просто не бывает в творчестве и вообще в мало-мальски деятельной жизни. У Бабеля, кажется, есть такой разговор: «Ты без врагов жить норовишь! Это знаешь, что получается? – это скука получается…»

Курчевскому скучать не приходилось. И Гроховскому не приходилось.

Вячеслав Иванович Дудаков, бывший сотрудник Газодинамической лаборатории в Ленинграде, рассказывал, что году в тридцать втором – тридцать третьем в большом зале где-то на Цветном бульваре в Москве состоялся широкий диспут по основным проблемам и путям развития ракетостроения. Устроила диспут газета «Техника». Выступали представители разных конструкторских и научных организаций, разных направлений, доклады, как водится, обсуждались. А за столом президиума, сбоку, сидел известнейший профессор Л. К. Рамзин, заключенный, но работающий в заключении, по ходу выступлений кое-что прикидывал на логарифмической линейке, записывал и после всех речей сообщил свое, понятно, с огромным вниманием выслушанное мнение.

Выступил на диспуте и Курчевский. Категорически не понравилась Рамзину идея динамореактивной пушки. Почему? Показалась неосуществимой, запомнил Дудаков. Впрочем, Рамзину все идеи в тот раз не понравились, кроме одной – идеи будущей «катюши». Разработки Осконбюро по ракетной технике он тоже забраковал: «бесствольный реактивный снаряд», «взлетающие с земли бомбы», «сани с реактивным двигателем», «ракетный двигатель с непрерывной подачей пороховых шашек в камеру сгорания»…

О динамореактивных пушках Рамзин сказал, что они хороши лишь при штучном изготовлении, опытном, а при серийном их отдача все равно будет велика, потому что свойства порохов нестабильны, слишком сильно зависят от температуры и влажности окружающего воздуха, от того, когда и где был изготовлен порох, насколько выдержана была технология… Неизвестно, к сожалению, что именно Рамзин сказал Гроховскому – видимо, то же, что постоянно говорилось почти о всех других его работах: не получится, неграмотно… Например, его парашюты предлагалось «запретить», поскольку хлопчатобумажная ткань, в отличие от шелка, способна слеживаться и гнить, а также потому, что у нас закройщики и швеи малоквалифицированные. Предлагалось запретить сбрасывание с парашютами грузов весом более полутонны, самолёт с посадочной скоростью более 90 километров в час, планер-гондолу для аэростата, бомбометание с пикирования и многое другое. Практически все, что делал Гроховский, непременно наталкивалось на протесты и осуждение.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава третья.

Из книги Танк, обогнавший время автора Вишняков Василий Алексеевич

Глава третья. Думайте все!…Начал он с того, что в составе конструкторского отдела создал специальную небольшую группу - СКБ. Это оказалось непростым делом. Несколько дней ушло на то, чтобы познакомиться с людьми, узнать хотя бы приблизительно, кто есть кто. Помогал ему


ГЛАВА ТРЕТЬЯ СНОВА ТАЙНА

Из книги Загадка булатного узора автора Гуревич Юрий Григорьевич

ГЛАВА ТРЕТЬЯ СНОВА ТАЙНА Река истины протекает через каналы заблуждении. Р. Тагор Рецепт есть, булата нет На рабочем столе Владимира Ильича Ленина, в его кабинете в Кремле лежит нож для разрезания бумаг — это подарок златоустовских рабочих, сделанный Ленину в 1921 году.


Глава третья

Из книги НЕТ автора Маркуша Анатолий Маркович

Глава третья Небо блеклое, светло-серое, низкое. Не картина – загрунтованный холст. И края нечеткие, размытые: то ли есть горизонт, то ли нет – сразу не скажешь. Небо спокойное, сонливое, словно и неживое. Не встряхнет, не ударит, не закачает на невидимой воздушной волне.


Глава третья Торпеда

Из книги Джордж и сокровища вселенной автора Хокинг Стивен Уильям

Глава третья Торпеда Самодвижущаяся мина Прошло уже около восьмидесяти лет с тех пор, как торпеда была изобретена, и шестьдесят семь лет с того дня, когда впервые ее применили в боевой обстановке. За это время основы устройства этого оружия не изменились. Но вместе с


Глава третья

Из книги Тайна песчинки автора Курганов Оскар Иеремеевич

Глава третья Наконец настал день, когда захлопнулись двери последнего фургона, увозившего соседские вещи. Эрик, Сьюзен и Анни на улице прощались с Джорджем и его родителями.— Не беспокойтесь! — сказал папа Джорджа. — За домом я присмотрю. Может, и сад немножко приведу в


Глава третья

Из книги Записки строителя автора Комаровский Александр Николаевич

Глава третья Через дня три после той ночи я побывал у Ааду Хинта, автора талантливой эпопеи «Берег ветров», охватывающей большой исторический период жизни эстонского народа.Ааду Хинт провел меня в свой кабинет, напоминавший капитанскую рубку большого корабля.Ааду


Глава двадцать третья

Из книги Сердца и камни автора Курганов Оскар Иеремеевич

Глава двадцать третья Уже действует сорок силикальцитных заводов. На сорока технологических линиях обычный песок и обычная известь попадают в простейшую машину — дезинтегратор: песчинки в ней разбиваются, «обнажаются», приобретают новую силу; комовая известь


Глава третья НА СУШЕ И НА МОРЕ

Из книги Мост через время автора Чутко Игорь Эммануилович

Глава третья НА СУШЕ И НА МОРЕ Строители в большинстве своем народ кочевой. Заканчивают один объект и — в путь-дорогу, туда, где все надо начинать с нуля, где ждут их новые дела — большие, интересные… Строители, монтажники и проектировщики, сдав канал Москва — Волга в


Глава третья

Из книги Как стать гением [Жизненная стратегия творческой личности] автора Альтшуллер Генрих Саулович

Глава третья Неторопливо Лехт бредет со мной по дорогам своего детства. Александр Лехт — отец Иоханнеса — был капитаном дальнего плавания. Семья Лехта жила в маленькой деревушке на скалистом берегу острова Сааремаа.Это была даже не деревушка, а хуторок Копля — всего


Глава двадцать третья

Из книги автора

Глава двадцать третья И все-таки «научные боги» не складывали оружие, а, наоборот, предпринимали все новые и новые атаки на силикальцит.И, пожалуй, одна из самых яростных схваток с ними произошла в Ленинграде, в строительном институте, куда Лехт приехал для защиты


Глава третья

Из книги автора

Глава третья Лехт вспомнил летний знойный день. В кабинете Турова все стулья были расположены вдоль стен и вокруг длинного стола, покрытого зеленым сукном. Сам же хозяин кабинета сидел за большим письменным столом, перед которым не было ни стульев, ни кресел, так что Лехту


Глава третья

Из книги автора

Глава третья 1До войны, в детстве, я жил в Москве на улице Палихе, пересекавшей соседнюю, заспанную Тихвинскую. Дом наш был большой, из нескольких корпусов, детское сообщество многолюдное и почти сплошь, за исключением одного парня, Авы, Августа, решившего стать прокурором,