Глава вторая

Глава вторая

1

Поиск частных архивов опять привел меня к Вадиму Борисовичу Шаврову.

 – А зачем они вам? Диссертацию пишете? Не советую – ее все равно угробят.

 – Всего лишь статью…

 – Не пропустят.

 – Да и, наконец, сам хочу докопаться!

 – Это другое дело.

Куда девались его семьдесят семь тогдашних лет! Только что сидел, поникнув, в своем вольтеровском кресле – и вдруг единым упругим махом оказался на столе, достал со стеллажа, из-под самого потолка, перевязанный тесьмой раздувшийся скоросшиватель.

 – Читайте, выписывайте.

И вновь сник в кресле, время от времени косясь на меня из-за спинки: каково впечатление?

Труды В.Б. Шаврова знакомы всем, кто так или иначе интересуется историей авиации. Писал он крайне сжато, справочно, однако с бесчисленными непротокольными подробностями, почти всякий раз ссылаясь на их источник: «По словам такого-то…» Казалось бы, отстранялся, избегал собственного к ним отношения, оценок, а в действительности давал оценки уже самим отбором подробностей. Такую он изобрел для себя разновидность эзопова языка.

В распухшем скоросшивателе он пошел еще дальше: не назвал некоторых участников событий, которые описывал. «Академик», «генерал», «консультант» – и не более. Я спросил его, кто же они такие, помимо должностей и званий.

 – Не скажу. Потому что, в отличие от вас, я намерен стать доктором наук, увеличить свою пенсию. Вот стану – и тогда все скажу, что знаю… ,

Докторской степени он не дождался, так что фамилии унес с собой. Возможно, в дальнейшем они объявятся, как и документы по Москалёву.

Перейду к существу дела.

Есть красноречивая характеристика самолёта: его аэродинамическое качество. Оно показывает в цифрах, насколько совершенны формы самолёта, его крыло. Выше аэродинамическое качество, – значит, скорость выше, двигатели для этого требуются менее мощные, топлива они жгут меньше.

И дальность беспосадочного, бездозаправочного полета, следовательно, увеличивается.

В начале 50-х годов наши крупнейшие авиационные теоретики решили, что в обозримой тогда перспективе, в течение 10-15 лет, нельзя будет построить тяжелый сверхзвуковой самолёт с дальностью 12-14 тысяч километров. Для такого полета требовалось аэродинамическое качество, ни в коем случае не достижимое. Вдвое, а то и втрое ниже – вот на что можно рассчитывать, от силы… Это было объявлено только что открытым законом природы, бороться с которым так же бессмысленно, как, например, с законом сохранения энергии. Или нужны другие двигатели, мощнее и экономичнее.

С крупнейшими теоретиками, во главе с «академиком», как его назвал Шавров, не согласились ленинградские ученые и Р.Л. Бартини в Москве. Об этой работе Бартини я рассказал в «Красных самолётах», а Шавров в распухшей папке – о работе ленинградцев, причем в своей манере, с весьма любопытными подробностями.

За технической задачей создать такой самолёт стояли, как почти всегда в авиации, две политические: гражданская и, к сожалению, военная. Гражданская привела (но действительно, как и предвидели теоретики, лишь через 18-20 лет) к дальним сверхзвуковым пассажирским Ту-144 и англо-французскому «Конкорду», военную попытались решить американцы. В октябре 1946 года их фирма «Конвэр» получила заказ на бомбардировщик «дальнего проникновения», носитель ядерного оружия. Собственно, не на бомбардировщик, а тоже сперва только на исследование принципиальной возможности его создания. И в точности так же, как впоследствии наши теоретики, фирма пришла к выводу, изучив около десяти тысяч схем, что сверхзвукового самолёта с такой дальностью быть не может. Задание фирме изменили, бомбардировщик «Хастлер» В-58 она построила компромиссный. На большую дальность он летел с дозвуковой скоростью и лишь на короткое время, по замыслу – в зонах противовоздушной обороны мог развивать приблизительно две звуковых. К тому же и дальность его без дозаправки топливом в воздухе оказалась втрое меньшей, чем по первоначальным требованиям.

Ленинградцы взялись за эту тему в 1952 году и через два года пришли все к тому же: в ближайшее время дальний сверхзвуковой самолёт построить нельзя. Чего и следовало ожидать, так как для начала они просто повторили поиск московских ученых и американских фирмачей – перебрали, изучили, продули в трубах существовавшие схемы, а «посмотреть не туда» не отважились.

Неясно, кто именно проводил в Ленинграде это первое исследование и где – в НИИ, в КБ, в учебном заведении? Видимо, не в академии. Возглавлял группу какой-то заведующий кафедрой (в академиях – начальники, а не заведующие), по Шаврову – человек «бешено самолюбивый», к тому же «виртуоз по части формальной логики», прозванный за это Цицероном, способный убедить кого угодно и в чем угодно. Случалось, он такие заключения на свои работы выколачивал, что сами рецензенты потом не верили: «С ума я сошел, не иначе, когда такое подписывал!..»

На этот раз, однако, отчет его группы не утвердили, тему у них забрали, предложили ее Москалёву. Десять дней дали Александру Сергеевичу на раздумье, а на одиннадцатый приказом начальника академии П.В. Родимова при инженерном факультете была создана проблемная научно-исследовательская лаборатория НИЛ-1 – первая такая в системе военно-учебных заведений. Против нее, против этой работы выступило большинство ведущих сотрудников академии – начальники кафедр конструкции и прочности самолётов, теории двигателей, аэродинамики… И приглашенный Цицерон-златоуст выступил против. Соображения были: выше лба уши не растут, Москва не глупее нас, в Москве – ЦАГИ, ЦИАМ, испытательная база, а у нас что? Учебные стенды, нет даже плохонькой сверхзвуковой трубы…

Но логика нужды оказалась сильнее цицероновой, нужда заставила еще раз проверить неутешительный вывод московских теоретиков.

То есть опять повторилась ситуация, к которой мы здесь все время обращались, и выход из нее был усмотрен тот же. Как Баранов и Тухачевский в 1928 году нашли Гроховского, как Баранов в 1933 году выбрал для необыкновенного задания Москалёва, так вновь – Родимое. Как Баранов имел возможность, если бы пожелал, дать заказ любому конструктору, самому тогда имени-

тому, так и генерал-полковник Родимов мог и, очевидно, должен был связаться, раз уж возникла такая надобность, прежде всего не с забытым Москалёвым, а с процветавшим Туполевым, с Мясищевым, с Ильюшиным…

Однако в ситуации середины 50-х годов – ситуации общей, исторической, но наверняка влиявшей на все частные, в том числе и в Ленинградской военно-воздушной академии – была важнейшая особенность: как раз к этому времени ослабла сталинская административная система. Наступила, хотя и ненадолго, оттепель, расширились возможности для инициатив, но и ссылаться на темное, сковывающее давление свыше стало труднее. Решения пришлось принимать самим, только уж и отвечать за них тоже самим, во всяком случае, перед собственной совестью.

Так вот, в этих новых, небывало благоприятных условиях опыт Москалёва, очень, мы видели, похожий на опыт Бартини, Гроховского и Курчевского, повторился как по писаному. От великолепного начала до ничем здравым необъяснимого конца. С поставленной задачей Москалёв справился, нужную схему дальнего сверхзвукового самолёта нашел (а в Москве с задачей справился Бартини), тем не менее построить такой самолёт не смог, не дали ему.

Догадавшись по моим вздохам, что я дочитал папку, Шавров выглянул из-за спинки кресла:

 – Что, оценили Роберта?

 – Вы хотите сказать – Москалёва?

– А робертова закономерность! Смотрите: ставку сделали не на саму технику, то есть не на стандартные о ней представления, а на человека, способного через них перешагнуть!

 – …И самолёт не появился.

 – Но мог появиться… Значит, по какой-то пока неясной причине опять сдали позиции.

 – Так ведь и американцы их едали…

 – Ошибаетесь. Напоминаю: «Валькирия». А вслед за ней – «Конкорд»!

2

Шавров в запале не совсем корректно противопоставил нам американцев, потому что если у них после «Хастлера» был все же построен сверхзвуковой стратегический бомбардировщик «Валькирия», то у нас – того же назначения М-50 В.М. Мясищева, причем взлетевший на целых четыре года раньше. Как «Валькирия», так и М-50 в серию не пошли, остались в опытных экземплярах. И экземпляров было построено по два. «Валькирия» стоит теперь в музее и М-50 – в музее. Не сообщается, почему эти бомбардировщики не стали серийными. Возможно, ракеты их вытеснили, а возможно, оказались ненужными, так как политическая обстановка в 60-х годах потеплела.

Наш пассажирский сверхзвуковой Ту-144 тоже по характеристикам был не хуже «Конкорда». Правда, нашего давно нет, а «Конкорд» до сих пор летает, но еще вопрос, хорошо ли, что летает, так как он явно невыгоден коммерчески: весит при взлете без малого 200 тонн, а его полезный груз – всего около 13 тонн. Сам себя, получается, носит, отравляя атмосферу. Горючего «Конкорд» сжигает почти 120 тысяч литров за рейс, 100 тонн, и это для того лишь, чтобы перевезти 120-130 пассажиров. Нет, лучше обойтись без такого транспорта!

Только ведь Москалёв и не должен был думать о пассажирских перевозках. Перед ним, перед офицером, стояла другая задача: возможен ли такой бомбардировщик, создадут ли его американцы и, если возможен, сумеем ли мы остановить их своим? А для бомбардировщика «полезный» груз в 10-15 тонн вполне достаточен, тем более когда груз этот – ядерный.

Москалёв был, безусловно, человеком бойцовского склада. Не таким беззаветно напористым, как Гроховский и Курчевский, но упорным – ничуть не менее. Судьба, видно, отметила сходство Москалёва с Бартини, подбросила им одну и ту же задачу. Только Бартини – снисходительный олимпиец; отталкивали его – он вновь окутывался облаками на высоте, а Москалёв был нервнее, пожалуй, моложе душой. Задачу они оба решили, и оба нарвались на «не может быть». После этого Бартини, получив приглашение поработать над темой еще, в ЦАГИ, ответил: «ЦАГИ – храм науки, но слишком мраморный храм», – и уехал в дальний сибирский институт; а Москалёв опять ринулся в многолетний бой, в котором ему отбили руки уже окончательно.

Бой прошел в несколько раундов. Как мы уже условливались, не буду, излагать их детально – ; не для специалистов пишу. Остановлюсь на некоторых ключевых моментах и на эпизодах.

Начался бой в феврале 1956 года внезапно, на одной из рядовых конференций по общим проблемам авиационной техники. Вопрос о дальнем сверхзвуковом полете был там задет мимоходом: мол, от крупнейших теоретиков известно, что такой полет в ближайшее десятилетие невозможен… «Разозлившись», Москалёв сообщил, что найдена схема самолёта, развития «Сигмы» – «Стрелы», дальность которого будет не 6-8 тысяч километров, а 16-18, при скорости примерно в три звуковых.

Аудитория, не подготовленная к такому повороту разговора, ограничилась сомнениями.

Второй раунд, через полгода, – уже специальная конференция по дальнему сверхзвуковому полету. Сами крупнейшие не прибыли, но выступили их сотрудники: того, что предлагает Москалёв, «не может быть», так как открыт закон природы… И так далее.

Третий раунд: в Ленинград приехал «академик», изучать материалы лаборатории. Побывал в Ленинграде и генеральный конструктор В.М. Мясищев. Договорились начать в его ОКБ проектирование такого самолёта. По-видимому, с этого и началась разработка бомбардировщика М-50.

Четвертый раунд: научно-технический семинар 13 января 1957 года у министра авиационной промышленности П.В. Дементьева. Новый доклад Москалёва, с выводом: правительству дано ошибочное заключение, что дальний сверхзвуковой самолёт невозможен. С этим выводом согласны генеральные конструкторы Туполев, Мясищев и Сухой. Москалёва предупреждают, что по нему подготовлен мощный удар. В перерыве министр Дементьев предлагает ему вернуться в промышленность.

Москалёв:

 – А что у вас изменилось? – но его перебивают, Дементьева уводят в сторону.

После перерыва первым выступил улыбающийся, чем-то довольный «академик». Поздравляю, сказал он, ленинградцев, они на верном пути: мы получили примерно такие же результаты. Работу надо продолжить – совместно.

 – Но как же с дальностью? Кто прав – они или вы?

 – У них она великовата, ее надо проверить…

И все. И никакого удара. Ленинградцы сидели растерянные: их вроде бы похлопали по плечу и одновременно слегка оплевали. Причем все верно сказал «академик», ни к единому его слову не придерешься. Проверить результаты надо, потому что аэродинамические трубы в Ленинграде никудышние. Лучшие из советских – в НИИ «академика», поэтому надо бы проверить вместе…

Удар, и действительно мощный, был нанесен еще более чем через год: продувками модели самолёта в трубах НИИ опровергнуты все расчеты ленинградцев. Закон природы, с ним шутки плохи!..

Как же это? Ведь чуть ли не каждый день представитель ленинградцев в НИИ сообщал: все идет наилучшим образом, получается все, что ожидалось.

Причину обнаружили тошнотворно пошлую. Весь год представитель пил без просыпа, ни в какие исследования, продувки не вмешивался, протоколы подписывал не читая, их ему прямо в гостиничный номер приносили, где он валялся опухшенький.

Представителя уволили в запас, отправили на принудительное лечение. Ленинградцы притворились, что поверили продувкам, и через некоторое время предприняли «диверсию»: дождавшись прекрасного дня, когда «академика» в институте не было, вывезли оттуда продувочную модель. Когда ее уже погрузили в машину за воротами, из проходной выскочил заместитель «академика»:

 – Назад! Звонил академик, приказал вернуть!

 – Извините, но нам некогда, нас ждут…

И увезли модель в другой институт. Новыми продувками расчеты ленинградцев подтвердились.

…А время шло, уходило. Пятый, шестой, седьмой раунды… Новый институт, подтвердивший расчеты, – непрофильный, его заключение отклонили. У «академика» нашлись свои люди в армии. Москалёва вызвал Родимов, начальник академии. Со всеми отчетами велел явиться. Предупрежденный адъютантом Родимова, что у генерала сидит другой генерал, и чуя неладное, Александр Сергеевич вошел в кабинет печатая шаг. Приезжий генерал был тот самый «генерал», не названный в папке по фамилии, какой-то очень главный, московский. Родимов курит, хотя никогда не курил.

Чтобы не проявить своих чувств, Москалёв доложил предельно строго, только факты. И видит: «генерал» все равно его не слушает. Родимов спросил, какие факты, какие отчеты из принесенных утверждены. Только Москалёв собрался ответить, как «генерал» перебил;

 – Достаточно! Товарищ полковник, вы свободны… то есть «выкатывайтесь!».

Товарищ полковник щелкает каблуками, направляется к двери. А дверей две, одна за другой, для звуконепроницаемости. Прикрыв за собой первую, Москалёв погодил со второй и услышал:

 – Товарищ генерал, я запрещаю вам шельмовать академика! Приказываю прекратить!

Так вот напрямки, даже без солдатского юмора.

Эквилибристика «академика» тоже оказалась незамысловатой. Просто взял он да и подправил график, построенный по результатам продувок. В натуре график шел выше, показывал, что характеристики самолёта растут, его аэродинамическое качество растет, и тогда верхушку графика срезали, стерли ее резинкой, завернули вниз. А цифры в таблице замеров, по которым график был начерчен, исправлять не стали – от лени, от наглости. Понадеялись, что никто эту таблицу разглядывать и сличать с графиком не будет.

В шавровской папке написано, что поймал «академика» на жульничестве Москалёв; Бартини мне говорил, что Туполев, на очередном совете у министра. Крикнул:

 – Э-э-э, куда повел? Он не так должен идти!

И что Дементьев поднялся, подошел сзади к Туполеву, ткнул пальцем в «академика», на этот раз застывшего от испуга:

 – Андрей Николаевич! Объясни ты ему, что строить самолёты очень, очень трудно!..

3

Ну и что?

А ничего, ровным счетом, как бывало не раз и до сих пор то и дело бывает. «Генерала» со временем отправили на пенсию намного выше средней зарплаты по стране; «академика» хотя и отставили от авиации, уж очень его там не терпели, но тут же приставили к другой науке, заслали с глаз долой в Новосибирск и там выбрали в настоящие академики (до этого он был, оказывается, членом-корреспондентом, а «академиком» Шавров его называл для краткости).

Иногда слышишь: «А вы чего бы хотели? Крови жаждете, сталинщины?»

Нет, не сталинщины, не дай бог, и не крови, но закона. За свои дела каждый должен отвечать полной мерой. Закон, принятый Верховным Советом, а не Сталиным, должен исполняться, никто не должен увильнуть от закона «в связи с уходом на пенсию» или «в связи с переходом на новую работу». А кто успел уйти-перейти – того вернуть, судить. Даже если умереть успел – все равно судить, заочно, чтобы другим впредь неповадно было, чтобы наследники их впредь останавливались. И никаких сроков давности тут быть не должно.

Сверхзвуковой самолёт по схеме, которую предложили Москалёв и Бартини, у нас так и не построили. (М-50 Мясищева был не совсем таким.) У американцев тоже ничего не вышло в итоге, но почему мы должны оглядываться на американцев? Согласно закономерности Р.Л. Бартини, никто не может опередить друг друга далеко и надолго; но эта же закономерность показывает, как легко, как часто в прошлом удавалось отстать, а также, скажу еще раз, что сейчас времени на исправление подобных ошибок практически не осталось.

…В.М. Мясищева в 1960 году назначили начальником ЦАГИ. Он этого не хотел, считал себя конструктором, а не ученым, – тем не менее назначили… ОКБ у него отняли, М-50 в серии строить не стали.

Р.Л. Бартини через несколько лет снова получил ОКБ, но для разработки другого самолёта, не дальнего сверхзвукового.

Ленинградскую военно-воздушную академию примерно в те же годы перепрофилировали, она стала не авиационной, так что москалёвская проблемная лаборатория НИЛ-1 ей сделалась ни к чему. Проблему «закрыли».

Руки А.С. Москалёву отбили, а нервы у него еще долго сгорали. В конце 70-х годов он ехал в Минск через Москву, и я перехватил его между двумя поездами. Расположились на скамейке во дворе возле Белорусского вокзала. Под гомон гулявшего детского сада он наскоро рассказал мне то, что частично вошло в эту повесть. Что бой продолжается, только уже на поле истории. Он и не знал раньше, что поле это дрожит от топота. Не должны мы, почти кричал он, срывался на крик, не должны мы, не имеем никаких оснований считать себя в России ниже кого бы то ни было в мире. Заноситься перед миром, как делалось при Сталине, – позор, но и принижать себя, а такие настроения усиливаются, – позор. И что когда-нибудь это изживется, только, наверное, уже не при нем, не при Москалёве.

Потом, спохватившись, бросился на перрон. Состарившийся, ссутулившийся, но по-прежнему могучий, во всяком случае духом. Дух нес его через две ступени в подземном переходе.

Поезд мягко тронулся, Москалёв кивнул мне за окном.

Главный конструктор А.С. Москалёв. Воронеж, 30-е годы.

Пассажирский САМ-5 бис, 1934 год. Самолёт пятиместный, с закрытой кабиной, а мотор – всего лишь стосильный, как на учебном У-2 (По-2).

Л. С. Москалёв возле САМ-5 бис перед началом летных испытаний.

«Стрела», 1937 год. Реконструкция, так как фотографии самолёта не сохранились.

Схема «Сигмы» 1934 года, рисунок Москалёва. Расчетная скорость – около 1000 километров в час.

Схемы «Стрелы», рисунки Москалёва.

Продувочная модель истребителя Липпиша-Мессершмитта «Егер LP-13», 1944 год. Сходство Р-13 со «Стрелой» очевидно.

«Стрела», рисунок Москалёва.

На подступах к «Сигме»: истребитель-перехватчик САМ-7, построенный в 1934 году. Расчетная скорость – 500 километров в час. Москалёв ожидал еще большей, но испытания не были закончены.

Узкий бесхвостый треугольник известен с тех пор, когда был изобретен бумажный голубь. Но применить эту схему для сверхзвукового полета первым догадался, видимо, А.С. Москалёв.