Запись №147-03; Нги-Унг-Лян, Лянчин, пустыня и торговый тракт на Чангран

Результаты допроса, который устраивает мне Анну, вряд ли могут его утешить. Я обещаю только медицинскую помощь его людям. Единственное, на что осторожно намекаю – вроде бы, мой товарищ-знахарь не видал Ар-Неля в мире мёртвых. Укрепляю его надежду – нужна ему надежда.

Похоже, Анну мне и за это благодарен. За надежду в чистом виде. Милый-дорогой Ча – важный компонент его планов. Интересно, в какой степени Анну вообще решился на бунт из-за Ар-Неля? Искренне надеюсь на здравый смысл упомянутого Синего Дракона – может быть, он не станет сразу убивать заложника?

Всё, впрочем, выяснится позже, а пока замечательно идёт!

Я слушаю разговоры бойцов и наблюдаю зарождение новой идеологии Прайда. Мне было уже совершенно очевидно, что в случае нашей победы новый Прайд будет состоять из трёх Львят, приближённых волков и, скорее всего, совершенно аномальной, по старым меркам, группы Львиц – не «ночного совета», не бахчисарайского гарема, а вполне себе полноценных бойцов с прямым правом голоса, в нарушение всех старых клановых традиций. Я наблюдаю Львицу Кору – ни много, ни мало. И очень возможно – Львицу И-Вэ. Они уже давно не рабыни – если они и их мужчины останутся в живых.

Новые женщины Лянчина. Сними чадру, открой лицо, для всех прекрасной будь.

Забавно, что себя сейчас я воспринимаю только как транслятор сигнала, как передвижную антенну и, отчасти, как переносную аптечку для бойцов. Меня увлекло всеобщее настроение – когда обрыдли эти долгие концы, походы, переходы и неизвестность. Кажется, подсознательно я тоже рвусь в бой – хотя, конечно, в их бою я не имею ни малейшего права участвовать.

Но аптечка при мне лучшая, чем я мог бы рассчитывать – плюс маленький, но мощный диагност, настроенный на ДНК нги. И я чувствую себя во всеоружии: неси мне щит и шлем, достань мою кольчугу, да не забудь копьё и меч булатный мой – я еду на войну, как рыцарь молодой.

Мне интересно, как всё это действо воспринимает Кирри – но поговорить с Кирри, хоть по-лянчински, хоть по-русски, я всегда успею, если останусь жив. Подозреваю, что он-то будет вполне откровенен – с учётом обычных местных шпилек, конечно. Кирри – настоящая нги-унг-лянская душа: общаясь с ним, надлежит всё время быть начеку, чтобы не принять тонкую издёвку за чистую монету.

Подозреваю, что это земная школа. Нори-оки – проще, это лично Кирри иногда хотелось сказать что-нибудь не слишком тактичное, но не позволяла благодарность. И он, как истый нги, совместил довольно злые шуточки с самым, что ни на есть, комплиментарным тоном.

«Высокий IQ», – сказал Илья. Ну да. Похоже. Способ отвести душу при моральной невозможности хорошенько нахамить. Большинство землян, во всяком случае, земных мужчин, решили бы эту дилемму проще… У нги другой психический манёвр.

Возможно, действительно, ближе к женскому.

Между тем, песчаная пустыня сменяется пустыней каменистой – началом вельда. Здесь растут зонтик-деревья, любопытные растения, корни которых достигают в поисках подземных вод и десяти, и двадцати метров длины. Здесь попадаются клубки перекати-поля, здорово похожие на земной аналог, только сейчас они ещё не катаются по высохшему грунту – не сезон для семян. Верёвочник оплетает глубокие трещины в земле. Место жительства скорпионов, мурашей-землекопов и ящеров-муравьедов, уморительных созданий, похожих на бурый самоходный огнетушитель. Километрах в двадцати-тридцати начинается мир жёстких трав, нгиунглянских антилоп и степных буйволов – родина нори-оки. Но до сердца вельда мы не добираемся.

У караванного тракта, который делает развилку – на Данхорет и на Чангран – нас встречает отряд, ведомый Хенту, одним из младших командиров Анну и его доверенным лицом. Я рассеянно слушаю доклад Хенту о том, как после прибытия в лагерь Третьего Львёнка случился мятеж среди данхоретских офицеров, как кого-то убили, подозревая в измене, как офицеры решили, что присяга Прайду исключает верность тому, кто честь Прайда предаёт… я слушаю о казнях, убийствах, расколе, чьём-то дезертирстве, о Третьём Львёнке, которого надо было вздёрнуть на воротах, о пленных, об истине – мне не сосредоточиться. Я просто транслирую информацию – и смотрю на женщин.

Женщин с данхоретскими вояками никак не должно быть. Это – чистый нонсенс. А северных женщин – не должно быть вдвойне.

Южанки – бывшие военнопленные, я догадался. Очень непростые, кстати, южанки. Старый соратник Анну, его бывший офицер и пропавшая без вести после жестокого боя родная сестра офицера данхоретцев, волка Винору – проверенные люди, те, которым только страх перед смертельным унижением и потерей лица мог помешать бежать из любого плена и вернуться к боевым друзьям. А северянка – Госпожа А-Рин. Говорящая-с-Птицами. Которая рассказала выкупленным пленным о новой истине, которая нашла отряд и которая, как говорили, ясновидящая.

И её цель – спасти великий город. Чангран или Тай-Е – всё равно. А при нынешнем положении вещей – безумном – скорее, Чангран. В южной армии – идеологический раскол. Это всё, что я пока сумел понять.

А чего я пока понять не могу – где я видел Уважаемую Госпожу. А я её точно видел. Но не при дворе в Тай-Е.

Ей страшно рад Дин-Ли. Госпожа А-Рин радуется встрече не меньше. Я уже видел такое – только железная северная самодисциплина заставила её удержаться, не кинуться Дин-Ли в объятия. Она лишь церемонно касается его плеча кончиками пальцев – госпожа благоволит вассалу – но её глаза блестят влажно, а губы заметно дрожат.

– Счастлива видеть вас в добром здравии, мой дорогой друг, – говорит она.

– Уважаемая Госпожа, – улыбается Дин-Ли, – я счастлив не меньше. Это вы всегда оказываетесь в самом невероятном месте, проходите по шёлковой нити, не покачнувшись – а я просто солдат, выполняющий пустяшное задание. Я был абсолютно уверен, что мы с вами ещё увидимся и выпьем жасминового настоя. Я даже хотел поймать пустынного тушканчика вам в подарок – но эти зверьки спят по ночам, а днём прыгают слишком шустро…

Госпожа А-Рин слушает его, обхватив правой рукой локоть левой, как бойцы в задумчивости. Я смотрю на неё – и никак не могу вспомнить, где встречался с Госпожой из кшинасского спецназа – или контрразведки? Её лицо, обветренное, открытое, с большими серыми глазами, коротким светлым рубчиком на скуле и чуть вздёрнутым носом, не породистое и не прекрасное, но милое, её локоны цвета ржаной соломы, не украшенные бусинами, и короткая толстая коса, её плотная фигура честной плебейки – всё это парадоксальным образом мне знакомо. Ещё больше знаком голос – чистый столичный выговор, особый, чуточку утрированный выговор, будто попав в штаб особистов, деревенская девочка – или она была ещё мальчиком? – старательно перенимала у старших по званию манеру говорить, изживая собственную безыскусность…

Она очень интересная особа, Госпожа А-Рин. И она, очевидно, чувствует мой взгляд.

– Вы хотели что-то сказать, Вассал Ник? – весело спрашивает она, повернувшись ко мне. – Я уполномочена передать вам слова доброй дружбы от Государыни и уверение в искреннем уважении от Государя.

Я открываю рот, чтобы поздороваться и тоже выразить уверения в совершеннейшем почтении и преданности – и не могу произнести ни единого звука. Я, наконец, её узнал.

– Простите, – еле выговариваю я, с адским трудом взяв себя в руки. – Я не ожидал… вас здесь увидеть… Уважаемая Госпожа… А-Рин.

– Да что с тобой, Ник? – спрашивает Юу, подходя ближе. – Не то, чтобы я ждал от тебя светских манер, но обычно ты не выглядишь, как мужлан, увидевший даму на Государевой службе впервые в жизни.

И она… Госпожа, так сказать, А-Рин, Говорящая, чтоб ей пусто было, с Птицами, одаривает Юу нежной улыбкой.

– Государыня не забывает вас, дражайший Господин Л-Та. Огорчаясь невозможностью видеть вас, она пользуется любым случаем, чтобы пожелать вам всех благ. Прощаясь со мной, Государыня выразила надежду вскоре услышать о вас – а если Небеса пожелают, то и увидеть. Её сердце полно нежной родственной любви к вам, она о вас вспоминает. А нельзя ли передать её слова Вассалу Ча?

Юу выслушивает эту тираду с миной самодовольной и печальной одновременно.

– Прошу прощения, Уважаемая Госпожа. Мой друг, Господин Вассал Ча, то ли похищен, то ли убит. Мне жаль.

Лицо А-Рин омрачается.

– О да, – говорит она. – Государь и Государыня будут огорчены. Они полагали, что Вассал Ча – проверенный дипломат, и его слово будет немало стоить в создании мира между нашими державами…

– Войны с севером не будет, – режет Анну, подходя. – Это бессмысленно. Бессмысленная война. Она ничего не принесёт, ни славы, ни земель. Мы потеряем наших братьев зря.

– Бессмысленно пытаться воевать на севере, когда Лев готов грызть собственные лапы, – говорит Элсу горько.

– Мы отправляемся в Чангран, – говорит Анну. – Вызываем Льва Львов на разговор – а если не удастся говорить… Тогда будем драться с Львом Львов, стравливающим между собой собственных Львят и бросающим своих солдат на произвол судьбы. Если север не нападёт.

– Север не нападёт, – говорит А-Рин, передавая Анну свиток. – Слово Государя и его печать. Для Кши-На это тоже бессмысленная война. Государь опасается, что Лев с Барсом растерзают друг другу горло – и шакалы из соседних стран, маленьких и слабых, сожрут их плоть. Этого нельзя допустить.

Анну читает письмо про себя, шевеля губами – и Львята Льва смотрят на него, не как на подданного, а как на командира. Нет смысла бороться за власть, когда ясно, за кем идут войска.

– Мы выступаем, – приказывает Анну своим офицерам. – Северяне подтвердили старые клятвы.

Бойцы поднимают верблюдов, а я не удерживаюсь.

– Уважаемая Госпожа, – говорю я А-Рин, – мне совершенно необходимо сказать вам несколько слов наедине. Полномочия, полученные от Государя лично, позволяют мне требовать этого разговора… цель которого – уточнение некоторых известных нам обоим обстоятельств.

Она отвечает королевским кивком.

– Как только я найду время и возможность, Уважаемый Вассал Ник.

Ох, как я жду этого «времени и возможности»! Как старшеклассник – свидания. И внутри у меня всё кипит, я еле отвечаю на вопросы моих удивлённых друзей. Я не могу сосредоточиться, я использую глаза, как видеокамеру, я транслирую путь по Чангранскому тракту на спутник – и еле унимаю сердце.

Я отмечаю взгляды проезжающих по тракту купцов-плебеев на наших Львят. Я слушаю Анну, Элсу и Эткуру, я слушаю Хенту и его людей, но мои мысли – в совершенно другом русле, и с этим ничего нельзя поделать. Я не анализирую, а просто передаю. Я непростительно рассеян – но в этом виновата…

Мы останавливаемся на последний привал в дне пути от Чанграна, на караванной стоянке с колодцем. Наши верблюды-трудяги, наконец-то напиваются вдоволь. Нас окружает вельд, трава, растущая на полумёртвой почве жестка, как наждак – но верблюды ухитряются её ощипывать. Мне больше всего на свете хочется выкупаться – но до благ цивилизации далеко, как до звёзд.

И я жду разговора. Нет ничего ужаснее, чем отложенный разговор, ждать – хуже, чем догонять, оэ!

А Госпожа наша А-Рин изволит уделить мне время не раньше, чем все, наконец, угомонились и устроились на ночлег. Я понимаю, что она права – но злюсь на задержку. Мне стоит большого труда не наговорить грубостей сходу – молчу исключительно потому, что жажду увидеть, как эта особа будет оправдываться.

А она подходит, поправляет церемониальную прядь у виска, поднимает на меня глаза и говорит:

– Сердишься, Коля? – не на кши-на, а… как полагается.

Я только инстинктивно оглядываюсь, убеждаясь, что никто не слушает. А она говорит:

– Не волнуйся. Я – дикарка, с гор Хен-Ер. Так что – язык знаю. Правда, не очень афиширую происхождение с тех пор, как Господин Эр-Ми назначил меня Советницей Сражающихся-в-Тени, но ведь от судьбы не уйдёшь, правда?

– Марина, – говорю я по-русски, – какого чёрта ты тут делаешь? Вот просто – какого дьявола?

– Ты удивишься, – улыбается Марина. – Работаю.

– Давно?

– Дольше тебя. Четвёртый год. Прибыла на одних крыльях с первым резидентом Этнографического Общества. Он – его звали Олег Гнатюк – через месяц был отстранён от программы из-за тяжело поддающихся контролю агрессивных импульсов, а я осталась. С тех пор была негласным резидентом КомКона.

Я тру подбородок. Ну да. Всё правильно. И где были мои глаза?

– Хорошо, – я пытаюсь улыбнуться. – Всё это хорошо и даже прекрасно. Я восхищён твоим профессионализмом. Но к чему был этот цирковой номер дивной зимней ночью в дворцовом парке? «Цыганочка» с выходом – блондинка из старого глупого анекдота? Никак по-другому нельзя было сказать… что вы там хотели сказать!

Марина качает головой.

– По-другому ты бы не поверил.

– Так решил твой болван-куратор? Рашпиль, да?

Марина смеётся.

– Это ты дядю Ваню так приласкал? Добрый же ты человек… Коль, прости, ведь ты даже сейчас злишься и отказываешься верить, что никто из нас не желает зла – ни тебе, ни Нги-Унг-Лян. Я права?

– Почему я должен верить? Ты скажи, почему я должен верить – если вы как конкистадоры… нет, как фанатики во время Крестовых походов? Кирзовыми сапогами… Я понятия не имею чему вас учат и как учат – но у меня достаточно здравого смысла, чтобы определить, к чему это приводит. Насильники и убийцы, – сорвалось у меня с языка само собой, и я тут же пожалел о сказанном. – Я имел в виду вашу неразборчивость в средствах, – поправился я, снизив тон.

– Всё правильно, – говорит Марина печально. – Поэтому твоё руководство и не хотело допускать тебя до работы. Дядя Ваня приложил много сил, чтобы уговорить Резникова. Этнографы считали, что твоя эмоциональная травма может всерьёз помешать работе в таком непростом мире, как Нги, а наши – что работа успокоит тебя, а твой настрой, скорее, поможет ничем не повредить.

Я демонически хохочу.

– О! Моя эмоциональная травма! Рашпиль уговаривал Резникова! Барышня, вы меня уничтожили! Антон Семеныч считает меня одним из лучших резидентов Общества, а ты пытаешься…

– Коля, – тихо говорит Марина, – послушай, пожалуйста. Если можешь.

Я ловлю себя на желании обхватить себя руками, как абориген, не желающий ничего слышать. Усилием воли сую пальцы за ремень.

– Ладно. Готов внимать любому бреду.

– Я читала твоё личное дело, – говорит Марина виновато. – На всякий случай. Дядя Ваня не исключал возможности нашей совместной работы, поэтому… в общем, я знаю. Знаю, что твой отец погиб в результате непрофессиональных действий его напарника-комконовца. Знаю, что ты фанатически любишь этнографию, что ты продолжаешь династию, и что тебя ещё в университете пытались убедить поменять специализацию – но ты упёрся… из-за отца. И потом – тебе претили любые намёки на использование контактов с ксеноморфами в практических целях. Ты хотел заниматься чистой наукой.

– Да, я упёрся. Я – упрямый осёл. Дальше что?

– Дальше ты развёлся, – говорит Марина еле слышно. – И, судя по досье, у тебя были веские причины.

– Я – женоненавистник, – констатирую я. – Никаких причин не было, я бросил её просто так. Из страсти к мучительству. А ещё я лично сжёг Джордано Бруно, бомбил Хиросиму и мечтал отравить вашего шефа. Дальше?

– Ты улетел с Земли с облегчением, – продолжает Марина. – С головой ушёл в работу. Был поразительно успешен на Шиенне. Твоя миссия была прекращена из-за нервного срыва – в результате непрофессиональных действий куратора ты потерял основной объект…

Такое чувство, что плеснули кипятком в лицо. В мозгу – стремительно прокрученный видеоролик: каморка на чердаке, фестоны паутины, стена в бурых потёках, к стене прислонена законченная картина, с которой прямо ко мне тянет тонкие пальцы нервный и дивный лучезарный шиеннский ангел. И – помятая растерянная физиономия в порезах от неумелого бритья, больные глаза под опухшими веками: «Ты ещё немного не уходи, Николь…»

Я с усилием проглатываю ком в горле.

– Вот, – говорю я, стискивая кулаки. – Вот весь КомКон в одной фразе. Я «потерял основной объект». Демченко повёл себя как последний мерзавец, он убил Линку, просто убил. Всё равно, что ножом пырнул. А я всего лишь врезал ему по морде. Я ударил подлеца и убийцу, да. И вот как вы это называете: «нервный срыв вследствие потери основного объекта»!

Марина молчит и ёжится.

– Я подал рапорт о возвращении, – говорю я, – потому что не мог смотреть аборигенам в глаза. Один из моих соотечественников убил гениальнейшего художника их эпохи, которому я имел честь быть другом – разумеется, я ощутил себя оккупантом. Пособником убийц. Мне было стыдно, что я землянин.

– Демченко пожизненно дисквалифицирован, – говорит Марина глухо.

– Это что-нибудь исправило? Вернуло Линку? Оправдывает землян?

Марина закручивает шнурки корсажа в тугие спиральки, сама того не замечая.

– Смерти, конечно, ничто не исправит, – говорит она. – Но я бы, всё-таки, вспомнила несколько обстоятельств, смягчающих вину Демченко.

– Ага. Я читал. Объект, антропоид Шиенны, гражданин страны Нагулар, Офри Линка, по факту являлся наркоманом, истериком и аморальной личностью. Я ничего не забыл? Демченко тоже ничего не забыл упомянуть? Твои коллеги пытались объяснить мне, что поведение Линки было якобы совершенно непредсказуемо – а один умник решил, что с собой он покончил по пьяни. Ни с того, ни с сего. Неспровоцированно. Белая горячка, а?

– Тебя не убедили.

– Они Линку не знали. Он был страшно одинок, глубоко несчастен, боялся людей и тянулся к ним, пил, чтобы побороть страх – и создал первую на Шиенне теорию перспективы. Ты видела его работы?

Марина кивает.

– Перед смертью выпил, чтобы хватило духу. Он был не из героев, Линка, это правда. Дико боялся, больше смерти боялся потерять лицо перед землянами – только землянам и верил, в нашем обществе мог немного расслабиться… а этот скот Демченко отменно ему показал, что лицо-то уже потеряно… И Линка умер, думая, что его не предали даже, а просто побрезговали… в двадцать восемь лет, чёрт бы вас побрал, КомКон… и перед смертью меня он наверняка тоже считал предателем…

Тут я замечаю, что Марина кусает губы и не знает, куда деть глаза. Скидываю обороты.

– Ладно. Будем считать, что у меня нервный срыв.

– На Земле тебе было очень плохо? – говорит Марина.

Внутри что-то разжимается.

– Да. Тошно. Стыдно. Тяжко. Чтобы не жевать сопли, надо было что-то делать – и я начал изучать Нги-Унг-Лян. Быстро понял, что страшно хочу работать здесь – потому, что Нги считали заколдованным местом и потому, что слишком многие болтали всякую пошлую чушь.

– Чтобы предотвратить, что сможешь? – кивает Марина. – Помочь, спасти, изменить к лучшему? В особенности – если видишь, что твои предшественники делают ошибку за ошибкой?

– Да. Мои предшественники лажали по полной программе… А расскажи-ка мне про Мерзлякова. Как вышло, что вы – мало того, что дали его убить, так ещё и труп оставили местным учёным?

Марина неожиданно улыбается.

– Ты чего?

– Живой профессиональный интерес. Тебе лучше? Выговорился?

Я усмехаюсь.

– Отработалась? Общаешься со мной, как с ксеноморфом…

Марина смотрит так тепло, что у меня перехватывает дыхание.

– Свой среди чужих, чужой среди своих… Давно хотела с тобой работать. Я тобой восхищаюсь, Дуров. Знаешь, как? Ты, даже не зная истинных целей миссии, на одной интуиции делаешь то, что надо. Ты вправду – один из лучших наших агентов влияния, ты везучий, феерически везучий! Мы изо всех сил старались тебе помочь, дядя Ваня считал, что тебе ни в коем случае нельзя чувствовать неуверенность в себе – и вся наша команда была готова делать тебе носорога, играть фашистов, террористов, инквизиторов и вивисекторов, лишь бы ты чувствовал себя совершенно правым.

У меня – приступ… не знаю, чего. Я просто обнимаю её за плечи и притягиваю к себе, а она прижимается, тыкается носом в мою шею – она своя – она – Господи ты Боже мой – своя – моя – кои-то веки…

– Какую дуру я валяла, – бормочет Марина, когда я целую её в висок – и прикосновение как откровение. – Какую идиотку – но ты купился, потому что и не ждал другого. Так тебе нужна была поддержка Земли – и так ты не хотел поддержки Земли… а я только и могла…

– Молчи, – шепчу я, и мы целуемся по-настоящему.

На ней – церемониальная одежда знатной дамы, я чувствую себя чудесно и странно, я чувствую себя с северянкой, побеждённой в чертовски тяжёлом бою, я чувствую себя совершенно здешним и совершенно настоящим – и её тело под шёлком жёстче, чем я ожидал, упругая мускулатура… ах, да, она же боец… спортсменка… где сейчас это всё? – нас трясёт от возбуждения и нетерпения, мы торопимся, путаемся в собственных тряпках, как подростки… Госпожа А-Рин, Говорящая-с-Птицами, плебейка, принятая в штабе за стратегический талант, не красавица, нет, но восхитительная, видит Небо, невероятная! У неё – маленькая рука, тонет в моей, я успеваю рассмеяться, она шепчет: «Мы совпадаем по происхождению, Ник», – я растворяюсь в её тепле…

Потом мы сидим на остывшем песке под звёздами. Марина переплетает косу; я смотрю на неё – и горло перехватывает от нежности.

– Был влюблён на Нги? – спрашивает она с тихим сочувствием.

– Нет. Не могу себе позволить, – я нервно хихикаю. – Я теряю контроль только с землянами. С ксеноморфами я – сталь, кремень. Не смею. А ты?

Марина закрывает лицо рукавом, как женщина из Кши-На, вызывая у меня дикое желание ещё её целовать.

– Я – да. Нет. Я тоже не могу себе позволить. Но на Нги-Унг-Лян отправилась исключительно потому, что была влюблена в фотографии её жителей. Ах, как они меня очаровывали… Тебе не понять.

– Это почему? Я почти год борюсь с противоестественным желанием вызвать нги на поединок.

– А я увидела принцев из своих детских фантазий. Живых и настоящих. Которым, как выяснилось позднее, я не нужна ни в каком виде, кроме как в роли товарища и военного советника. Ибо – женщина. А женщина здесь – тень чужой любви, когда каждому хочется свою.

– Ты, значит, всё знаешь… а другие наши женщины на Нги-Унг-Лян работают?

Марина смеётся, трясёт головой.

– Песок в волосы набился… Нет. Женщинам тут едва ли не тяжелее, чем мужчинам. У женщин аборигены вызывают сюсюк стомегатонной мощи, неконтролируемое слюноотделение и собственнические инстинкты. Видел бы ты нги нашими глазами! О, какие лапушки! Затискать бы насмерть! А скажи-ка мне, товарищ мой по оружию, нужны ли наши сюсюканья и тисканья здешним чистым бойцам?

– Как амёбе – телескоп.

– Вот именно. Наши женщины устроены не так, как здешние. Нашим тяжело быть одиночками, чьи неземные прелести демонстративно игнорируются именно лапушками, от которых слюни текут, – Марина хихикает. – А лапушки демонстративно игнорируют: клеить чужую женщину – значит, оскорбить её смертельно… Большинству женщин тяжело быть бесполым объектом деловых контактов, с которым в флирт даже не играют. Будь ты хоть как сильна и мудра – нервы сдают в конце концов. Комплекс неполноценности, знаешь ли…

Становлюсь на колени.

– Я тобой очарован. Ты прекрасна, кровь моя – Небо мне свидетель.

Марина хохочет, отмахивается тренированным жеманным северным жестом.

– Ага! Я – старая уродина с неудачной метаморфозой!

– Злыми словами я пытался бороться со старой и безнадёжной любовью, – говорю я. – Ты помнишь, А-Рин, как мы вместе росли, дрались на палках и мечтали друг о друге – там, в нашей чудесной деревушке в горах Хен-Ер? Нас разлучили, мы сражались с другими, годы нас изменили – но старая страсть…

Марина фыркает и порывисто обнимает меня.

– Ничего – легенда? – шепчу я ей в ухо, и мы снова целуемся. До головокружения.

Нам требуется почти полночи, чтобы слегка остыть. Мы разговариваем, когда заря уже окрашивает пески в нежно-розовый цвет – нам никак не заснуть, мы – как впервые влюблённые школьники или нги в первую брачную ночь. Больно и сладко.

Мы разговариваем на более-менее профессиональные темы между поцелуями.

– Так почему вы бросили Мерзлякова? – вспоминаю я. – Почему не сработал сигнал тревоги?

Марина перебирает мои волосы.

– Коль, у комконовцев нет «тревожной сигнализации». Агенты влияния работают в агрессивной среде и экстремальных обстоятельствах. У каждого из нас сердечко ёкает периодически – мы ведь часто и сознательно идём на риск. Как же нам вживлять «сигнализацию»? Спасатели могут угробить миссию, милый, а миссия иногда стоит дороже, чем жизнь резидента.

Я инстинктивно прижимаю её к себе.

– Хочешь сказать, что вы работаете совсем без прикрытия?

Она улыбается.

– Почти. Большой Брат следит – но и только. В случае с Артуром – ничто не предвещало, как говорится. Одна из наших будничных трагедий…

– Но вы оставили тело…

– Нет. Забрали его живым. Раненым, правда, и с тяжёлой психической травмой – но, уверяю тебя, не бросили. Ты знаешь, как используются психотропные средства, когда надо украсть у аборигенов пару часов жизни? Разве что – не поставили этнографов в известность, чтобы поубавать прыти вашим искателям приключений…

– Погоди, погоди… мне рассказывали о вскрытии тела, Марина!

– Мы оставили им макет. Максимально достоверно изготовленный, чтобы они смогли хорошенько с ним познакомиться. В смысле, с ней – с земной анатомией.

– Хок! Зачем, Небеса благие?!

– Мы создаём прецедент. Морально готовим нги к возможности существования разумной жизни такого вида. Поэтому за всю историю изучения Нги-Унг-Лян ни разу не использовали никаких достоверных подделок – люди, только живые люди. Люди – среди здешних ксенолюдей. Будущая легенда, будущее сотрудничество… Кши-На – исключительно высоко развитая для своих лет культура…

– Говоришь, как о рёбенке…

– Цивилизация-дитя… умненькое, чистое дитя, я бы сказала. Мы готовим почву для будущих прямых контактов, Коля – а будущим контактам выгодна Кши-На. В Кши-на зреет качественный скачок научной мысли, ты отчасти наблюдал его признаки. Там очень удобный менталитет для рывка прогресса – его ничто не тормозит, ни религия, ни общественное мнение. Готовая почва для будущего взлёта, но ещё важнее – этическая зрелость. Им будет просто принять новый технологический уровень – они уже морально готовы. Именно поэтому так важно предотвратить войну.

– Лянчин может уничтожить северную культуру?

– Да, – говорит Марина, и её глаза темнеют. – В настоящий момент – да. Лянчин – сборная солянка, венигрет из кочевых и оседлых племён юга, объединённый Прайдом. Прайд создал свою цивилизацию из клочков чужих – и эта синтетическая культура жизнеспособна только в войнах. На данный момент, как ты, очевидно, заметил, ее может – если может – спасти только исключительно масштабная война. Лянчин на войнах зубы съел – война с ним может уничтожить Кши-На или откинуть цивилизацию на много лет назад… Но возможен и другой вариант.

– Кши-На сама уничтожит Лянчин, – киваю я.

– Да. Отец нынешнего Государя Вэ-На считал, что Карфаген должен быть разрушен, – говорит Марина. – У этой точки зрения полно сторонников… не исключено, что у Кши-На хватило бы сил. Но.

– Но Лянчин – тоже уникальная культура.

– Да. Более того: Лянчин – естественный противовес Кши-На, её конкурент, вынуждающий её к интенсивному развитию. Падение Лянчина будет первым шагом к упадку Кши-На… падать, правда, будет дольше – но всё равно конец известен. Поэтому так ценно то, что ты делаешь.

Чувствую, как моя физиономия расплывается сама собой.

– Что ж я делаю?

– Сначала подготовил двор в Кши-На к самой возможности мирной политики в отношении юга. Я уж не говорю об Ар-Неле – этот парень просто находка, горе и беда, что вы его потеряли. А потом – способствуешь будущей реформе и веры, и государственной власти… помоги тебе Небо, Ник. Все эти весёлые игры и придворные анекдоты в Тай-Е о «людях-половинках», все эти дружеские связи в Кши-На, вся тёплая трепотня с лянчинцами, вся эта добрая ересь, которую в своей жестокой стране проповедует Анну с аккуратной подачи Ар-Неля и твоей – всё это работает на нас. На будущее Земли и Нги.

– КомКон наложил на Нги-Унг-Лян когтистую лапу?

– Коля, прости: Нги – стратегически важный объект в этом районе. Не стану распространяться о том, какие силы могут наложить на неё… скажем, щупальце. Ей надо взрослеть как можно скорее, приобретать собственный голос – наши спутники на её орбите могут вызвать… пересуды. Мы не сможем слишком долго охранять чужую колыбель. И ещё. Ты ведь понимаешь: Нги должна вырасти нашим союзником.

– Нет мира под звёздами, – вспоминаю я.

– Нет мира меж звёзд, – поправляет Марина. – Мы в Галактике не одни – и нас на всё не хватит. Нам нужны глаза, уши и дружественный разум в тех местах, где иначе укоренится и обоснуется зло. Я не всё могу тебе рассказать, ты всё-таки не комконовец… пока. Можешь учесть, к примеру, что мы почти провалились на Шиенне. Отчасти, возможно, из-за профессиональных ошибок – но, в основном, из-за чудовищной инертности, косности её культуры. Если Шиенна – умственно отсталый, заторможенный ребёнок, то Нги – дитя-вундеркинд. Кши-На и Лянчин – в военном и торговом противостоянии – раскачают прогресс, уместив сотни лет в десятилетия, вот на что мы надеемся. Нам не придётся искусственно подталкивать их в нужную сторону – сами сделают. Но только если уцелеют сверхдержавы – и ты, Колька, и все, кого ты знаешь и кого не знаешь, работаете на то, чтобы они уцелели.

– Много наших на Нги? – спрашиваю я. – Тех, о которых даже Этнографическое Общество не в курсе?

– Этнограф – ты один. Остальные – комконовцы, их – человек пятнадцать. Которые готовы выложиться здесь – из любви к этому миру, из любопытства, из чувства долга… Они – маньяки, Коля. Те немногие, которым не дико, не страшно и не… гормоны в голову не ударяют. Земная общественность в массе Нги-Унг-Лян особенно не одобряет – по разным поводам, но ты же знаешь: мы – ксенофобы. Земная общественность называет кундангианцев «синими обезьянами», «радиоактивными кинг-конгами» – а ведь кундангианцы наши ближайшие и вернейшие союзники на данный момент… военные союзники в том числе. Нелюбимы народом. Нги придумают прозвища и похлеще, я уверена, но мы сделаем всё возможное, чтобы нги тоже стали нашими союзниками – когда вырастут. Мы постараемся создать моду на Нги. Фильмы, куклы, тряпки, духи… придумаем что-нибудь ещё. Мы – вместе с Космическими Вооружёнными Силами – продадим Земле интерес к этому миру за деньги, на которые будем охранять ростки прогресса… до тех пор, пока нги не подрастут и не начнут охранять мир в Галактике вместе с нами.

– Ох, – говорю я. – Я люблю Нги-Унг-Лян. Я люблю тебя. Я, пожалуй, ваш человек.

* * *

Анну, на всякий случай, приказал людям Лорсу присматривать за Ником и его женщиной. Просто из перестраховки. Только напомнил, что «присматривать за их безопасностью» вовсе не означает «подсматривать за их ласками». Северянка, вернувшая Анну верного волка Зушру, пусть даже в виде уставшей женщины, заслуживает любви. Северянка, доставившая письмо Барса, подтверждающее заключённый договор – заслуживает личной охраны. Северянка, ухитрившаяся найти и свести в пустыне два отряда – заслуживает уважения. Она – из северных волчиц? Тем лучше.

Тем более, что она – старая подруга Ника. Северяне были нужны Анну в принципе – Ник был нужен в особенности. Ник был – память о…

Анну понимал, что для дела Ник и А-Рин не так важны, как Юу: ведь это Юу – Барсёнок, названный брат Барса. Барс не Лев, собственных лап не отгрызает, его друг и родич в свите Анну выглядит, как гарантия клятв. Северяне честны, с ними легче иметь дело, чем с Прайдом, погрязшим в подлостях. Барс поклялся – и выполнит. Лев – клятвопреступник.

Да не назовёт нас никто предателями, думал Анну, всё-таки мучимый призраком этого слова. Сперва нас предали. Нельзя служить тому, кому не веришь – даже Эткуру, в конце концов, понял. Лев перестал быть Львом Львов, Владыкой Огня, Воды и Ветров, когда приказывал бесплотным доносить на Львят и когда приказал старшему Львёнку убить Маленького. Может быть, Лев перестал быть Львом Львов даже раньше – когда Прайд превратился в клубок шипящих друг на друга змей, когда родичи научились убивать друг друга исподтишка, когда бесплотные мудрецы, изверившись и запутавшись в Истинах и Заветах вконец, запретили поединки всем, вплоть до плебса, когда пленными бойцами стали торговать, как скотом, забыв про всякое уважение к доблести, а волков вынудили предавать и бросать своих боевых товарищей, когда слово перестало что-либо значить…

Чести и веры в Прайде не существует. Честь и веру нужно поднять из праха и вернуть в храм, на главный алтарь, чтобы все пали перед ними ниц. Ради этого придётся драться с братьями, но честь и вера в те времена, когда Прайд только рождался, были важнее клановых уз и даже уз собственной крови.

Удивительно, но это не надо было даже проговаривать вслух. Честь и вера – то, что горело у каждого волка Анну в душе. Как будто все знали, как будто все ждали – даже плебс, последний торгаш на базаре, последний бродяга, глядящий вслед отряду… Плебеи рассчитывают, что честь и вера запретят волкам отнимать детей у родителей, вот что. И Анну невольно вспоминал мальчишку с облезлой баской – и себя, тварь из гнилого Прайда, без веры и чести.

Взять беззащитного без боя – грех, о котором молчат Наставники. Похоже, настал момент, когда чужие муки отольются – всем мучителям, даже раскаявшимся, как Анну и его люди. Промыслом Творца. Муками совести. Муками потерь.

Голова Налису – на ограде лагеря. Нельгу, которого пырнули ножом свои же. Младшие командиры, которых застрелили перед строем. Опять-таки свои. Братья – убийцы братьев. Из дурной прихоти – или из рассчитанной злобы?

Ар-Нель.

Анну до сих пор понятия не имел, что потеря может причинять боль такой силы – будто кусок души, пропавший вместе с Ар-Нелем, был куском тела – и его отрезали ржавым ножом. Анну ненавидел Бэру истово и страстно, его вело в Чангран не только желание благих перемен, но и жгучее желание мести. Синий Дракон, Чистый Клинок, последний оплот веры – пресмыкается перед Прайдом?! Выполняет подлые приказы Льва? Он не достоин жить – и Анну собирался вершить правосудие. Только надежда ещё увидеть Ар-Неля держала на плаву над беспросветными глубинами отчаяния.

Бесплотный? Пусть. Анну это не важно. Лишь бы слышать его слово, сказанное в необходимый момент – и Анну найдёт, чем его утешить, смирится с положением вечного товарища, с холодом и отстранённостью бестелесности. Анну привык запрещать себе прикосновения и даже мысли о них. В конце концов, по Книге Завета, бесплотный – это спокойный разум. Такой ли уж это кромешный ужас для ледяного северянина, которого тяжело отогреть?

Женщина? Пусть. В таком случае – это женщина Анну. Будет убит каждый, кто скажет злое слово, потому что это будет боевая подруга и возлюбленная, это будет Львица – и пропади все правила пропадом!

Калека? Бездна адова, пусть и это! Анну обратится к любым силам – к северной науке, к божьему слову, к силам преисподней, к знахарям Ника, но вытащит Ар-Неля из смерти…

Лишь бы он не был уже…

И Анну изо всех сил старался не думать о мёртвом Ар-Неле, когда вёл свою армию – слишком маленькую армию, шесть сотен всего – против всех остальных сил Лянчина. Домой.

Анну возвращался домой.

И весь расцветающий мир вокруг напоминал об Ар-Неле. Заросли цветущего миндаля вокруг торгового тракта – о розовых цветах, которые Ар-Нель рисовал во время их первой встречи. Повозка торговца, гружёная чеканными блюдами и кувшинами, завёрнутыми в холст – мастерскую чеканщика в Тай-Е, где Ар-Нель впервые заговорил о женщинах и заронил в разум Анну семя сомнения. Цверканье сверчков – его слова о том, что воину надлежит замечать частности… Каналы напоминали. Вспаханные поля напоминали. Деревеньки напоминали. Анну вытащил из седельной сумки и спрятал за пазуху веер цвета бледного неба – прикосновение прохладного шёлка бередило открытую рану: «Сухая ветвь расцвела от тепла твоих рук. Пески напоим водой, построим лестницу в небо…» Неужели придётся строить эту лестницу одному?

Боец привыкает к потерям, говорят волку или Львёнку, когда он идёт в первый бой. Сам Анну это говорил – но тогда он не знал, что есть потери, к которым невозможно привыкнуть. Впервые в жизни Анну думал: «Будь проклята война!» – и был готов хранить мир с Кши-На ещё и ради Ар-Неля, живого или мёртвого.

Я люблю север. Я люблю всякую силу, побеждающую или умирающую, так и не покорившись. Мой штандарт – Вера и Честь.

Вот мой новый Путь.

Анну остановил свою маленькую армию за грядой холмов, как ножом, разрезанной торговым трактом. А смотрел сверху. Сверху хорошо видно. Рядом. С холма можно разглядеть городские ворота.

Издали Чангран – это крепостной вал цвета песка и торчащие над ним сторожевые башни. На западе из плоской Чангранской долины торчит высокий каменный горб, с незапамятных времён имеющий прозвище Небесный Алтарь, а на его вершине, плоской, как стол, с тех же незапамятных времён возвышается неприступная доселе Синяя Цитадель. Изразцы на храмовых куполах над стеной темны и ярки, как вечернее небо ранней весной – сияют над ними стеклянные белые звёзды; со сторожевых башен Синей Цитадели наверняка видна армия Анну, это плохо. На востоке, за городской чертой, окружённый неприступной стеной, а перед стеной – изогнутым подковой каналом, подальше от городской суеты и маеты – Дворец Прайда, сокровищница и крепость; его с холмов не видно. Окружено всё это упавшими облаками сливовых и миндальных садов, чёрными и зелёными коврами полей, пыльной паутиной дорог, сходящихся сюда отовсюду.

Сердце Лянчина, закованное в броню. Охраняемое, как подобает сокровищнице, волками, готовыми перегрызть горло любому врагу. Обитаемое Прайдом, на котором почиет благодать, Святейшими Наимудрейшими, хранящими древнюю мудрость, и рабами, у которых по определению нет прав, зато есть обязанности: им надлежит повиноваться Прайду, работать на Прайд и – если вдруг задержалась очередная война и её трофеи – отдавать Прайду детей, чтобы львиный и волчий род не прекратился.

Что мы хотим сделать с нашим сердцем? Понимание греховности и зла – пониманием, но благоговейная любовь к Чанграну и старое трепетное отношение к Дворцу Прайда заставляли медлить, вызывали некоторую неуверенность, какой не бывало перед боем в любом из чужих городов.

Чангран хотелось ранить не слишком тяжело: так северянин думает о будущем партнёре в поединке. Анну хотелось выяснить все обстоятельства перед тем, как нанести удар.

И он, остановив отряд и рассматривая с верблюда далёкие городские стены, сперва думал о собственных родных братьях, но как-то замялся – с ними он давно уже не был по-настоящему близок. Потом хотел отправить в город Хенту, чтобы Хенту, вернувшись, рассказал, чем пахнет чангранский воздух – но тоже передумал. И возразила Зушру.

– Командир, – сказала она, – твоих бойцов некоторые помнят в лицо. Уж Хенту-то помнят точно – его же отправил за тобой Лев Львов. Прости меня, командир, если ты хочешь, чтобы по городу побродил лазутчик, которого не заметят, которого прозевают часовые – пошли женщину. Меня. Просто рабыню, ничтожную девку – я пройду, я услышу и увижу, меня – нет.

Анну посмотрел на неё нежно. Добрая сестра, сколько дорог пройдено, сколько боёв… Зушру вернулась из мира теней, её Анну считал погибшей уже года три – и вот она вернулась, с седой прядью в смоляной чёлке, с синяками под усталыми глазами, с незнакомой морщинкой между бровей, женщиной – но вернулась. Друзья возвращаются, если о них помнишь и сожалеешь; может, вернётся и…

– Из тебя получится неважная рабыня, – сказал Шуху. – Вот если бы Чикру могла говорить…

– Не беспокойся, Шуху, – сказала Зушру. – Я родилась в Чангране, я знаю свой родной город, свой проклятый город.

– Не сильно ли сказано? – возмутился чангранец Лорсу.

– Нет, – Зушру только мотнула головой. – Все знают – Чангран проклят, как бы мы его не любили. Наше дело – снять проклятие с любимого. Для этого мы и пришли сюда.

Никто не возразил.

– Идёт Зушру, – сказал Анну. – В её словах – во всех её словах – есть резон.

Волчицы переодели Зушру. Она оставила тяжёлый меч, пистолеты и метательные ножи, как настоящая женщина, не носящая стальных лезвий. Сняла сапоги, надела поверх штанов длинную холщовую рубаху из чьих-то вещей. Укуталась в плащ, повязалась платком до глаз. Босая плебейка, нищая девка. Добыча – если кто-то польстится.

– Хорошо бы взять с собой пару молодых, – сказала Зушру, рассматривая лица волчиц. – Взять того, кого пошлю к тебе, если придётся остаться там. Помнишь, как мы с Донгу открыли тебе ворота в Хасурне?

Анну не спорил. Три волчицы превратились в забитых рабынь – и Анну отметил для себя силу нового оружия, тихого и тайного, как яд.

В город они пошли пешком. Анну пронаблюдал, как тёмные фигурки, порознь добредя до тракта, смешались с редкой толпой идущих и едущих в город плебеев.

Волки уложили верблюдов.

– А я собираюсь во Дворец, – вдруг заявил Эткуру.

– Погоди, миленький, не стоит, наверное, – сказала Ви-Э, но Эткуру отмахнулся.

– Мне есть, что сказать Льву Львов! А кто посмеет остановить Пятого?!

– Знаешь, что, брат, – тихо сказал Элсу, – чутьё подсказывает мне, что нас с тобой остановят пулями.

– Мы придём во Дворец вместе, – сказал Анну. – И с нами будут мои волки. Я не хочу, чтобы тебя освежевали, как свинью, обвинив в государственной измене.

– А почему это ты не хочешь моей смерти, Анну? – спросил Эткуру, и Анну узнал Эткуру, которого не видел уже давно. Эткуру из Дворца Прайда. Львёнка, которого то и дело несёт. Близость Дворца вернула Эткуру в его собственное прошлое. – Тебе должно быть на руку, чтобы убили Львят Льва – ты ведь сейчас Глас Творца! Это нельзя ни с кем делить!

Ви-Э прикрыла глаза пальцами, отвернулась. Элсу хотел что-то сказать, но Эткуру его перебил:

– Что, неправда?! Анну ненавидит старый Прайд, думает о новом! Его люди рвутся строить новый мир! Он сделает советниками своих командиров, а нас с тобой, Элсу, велит приколоть вместе с прочими Львятами Льва! И его люди приколют, без разговоров – потому что…

– Эткуру, уймись, – приказал Анну. Резко.

Эткуру осёкся, но только на миг.

– А что?! Вот, ты командуешь мной! Всегда считал меня дураком, всегда! Я тебя взбесил? Ну давай, прикажи убить меня! Моих людей здесь нет, только твои! Все ненавидят меня, все рады подставить – Лев, ты…

– Нашёл время для истерики, – пробормотал Элсу.

Кору смотрела осуждающе, а северяне, кажется, вообще не хотели видеть. В глазах волков Анну читал то самое отношение к Прайду, которое позволило Хенту и Винору увести своих людей в нарушение прямого приказа Льва Львов: не презрение ли?

– Эткуру, – вдруг весело сказал Ник, – брось, Лев, я тебя люблю.

Эткуру вздрогнул и уставился на него во все глаза. Кто-то из волчиц хихикнул.

– Конечно, люблю, – продолжал Ник. – От имени Барса и от своего собственного имени. И никому не позволю тебя убить – ты же обещал показать мне конюшни Прайда, а сейчас мы буквально в двух шагах от этих конюшен…

– О, да! – радостно воскликнула Ви-Э со своим милым и дурацким акцентом. – Я ведь тоже тебя люблю, солнышко – мы с Ником будем тебя защищать, если кто-нибудь пожелает напасть. Ты знаешь, я – грозный воин, из четырёх ос по пяти не промахиваюсь… – и встала в боевую стойку, вооружась какой-то сухой хворостинкой. – Анну, если ты будешь обижать Большого Льва, я вызову тебя на поединок и победю!

Волки уже откровенно смеялись. Эткуру смотрел на Ви-Э, как проснувшийся, щёки у него горели, а глаза сделались влажными. На Анну он оглянулся виновато:

– Всё это было глупо, да? Не вовремя?

Анну протянул ему руки.

– Всё это было в прошлом, брат. Творец дал нам разные души и разную силу, но это неважно. Когда я говорил, что не бросаю своих – ты, Эткуру, ты должен был это принять и на собственный счёт. Я понимаю, что ты чувствуешь. Это пройдёт после боя.

Эткуру схватил его руки и заглянул в глаза:

– Да. Да. Я дерусь вместе с тобой.

– Мы дождёмся Зушру, – сказал Анну. – Не торопись, брат.

Тёмная тень вражды над его людьми пропала, не успев сгуститься.

Ещё до того, как вернулась Зушру, Анну многое узнал о происходящем в его городе.

Они ждали слишком близко. Олу и Кору сообщили Анну, перечитывавшему письмо Барса в тени дремлющего верблюда:

– К нам, от города – приближаются всадники. Двое. Что делать?

– Встретить, – сказал Анну и встал.

Неизвестно, что это за люди, но кто бы они ни были, с ними обязательно нужно поговорить. Эти люди – новости Прайда во плоти.

Они гнали коней против движения толпы, заставляя плебс шарахаться в стороны и падать в пыль. Волки. Анну наблюдал, как они подъезжают, положив руки на рукояти пистолетов; его волки следили и выжидали.

Но приехавшие не собирались затевать заваруху – и не несли на себе знаков послов Прайда. Они были – волки сами по себе, хотя ещё несколько месяцев назад Анну бы не поверил в возможность такого невероятного явления.

И юный боец, не волк, волчонок ещё, спрыгнув с коня, поклонился Анну, скрестив руки у сердца.

– Это, значит, ты, Львёнок Анну, – сказал он, мешая в тоне почтительный страх, восхищение и ещё что-то, тяжело поддающееся анализу. – А все спорят, ты это или не ты. И кто, если не ты. Тебя ведь ждут.

Анну усмехнулся.

– Ждут…

– Лев Львов приговорил тебя к смерти, – медленно сказал боец постарше. – Но кое-кто считает тебя… в общем, мой командир… велел передать… что он… не верит. В твою измену не верит.

– А кто твой командир? – спросил Анну.

– Салту ад Инура. Сотник городской стражи, – Анну чувствовал, как бойцу тяжело говорить. – Я даже и не знаю, что я сейчас делаю: Льва Львов предаю или… или свою душу спасаю.

– А ещё что-нибудь Салту передавал? – спросил Анну.

– Я хочу тебе сказать! – выпалил мальчишка. – Я, а не этот парень! Я всё знаю! Знаю, что гонец из Аязёта приехал, в Аязёте – заваруха, оттуда ждали войска, с Кши-На воевать, а они не придут, там Шестого Львёнка Льва убили, Тхорсу убили! Еретики, гады, приняли истинную веру для виду, а сами Книгу Завета отрицают и пророков не чтят! Моего дядю убили в Аязёте! Еретики, гады, убили! И отец сказал: поезжай, сказал, к Анну, его надо спасти, предупредить – он с шаоя разберётся, если Львёнок Тхорсу такой слабак!

– Здорово… – пробормотал Анну, думая, как ко всему этому относиться. – Лев Львов собирается на большую войну, а у нас беспорядки в тылу… Ладно. А кто видел Синего Дракона?

– Синие охраняют Дворец, – сказал волк из сотни Салту. – Все в курсе: Лев Львов приказал Дракону разделаться с твоей свитой, – и покосился на женщин, – а тебя и Львят Льва доставить во Дворец живыми. Чтобы казнить, как изменников. Но самого Дракона, вроде, в городе нет. Говорят, он в Цитадели и молится за Льва Львов, за его благополучие и победу.

– Ну вот и ясно, – сказал Анну, для которого смысл всех событий действительно стал кристально ясен, как горный воздух. Горячая боль воткнулась под лопатку напротив сердца. – Значит, Синий – меч Прайда. Ясно. Но что ещё, всё-таки, передавал мне Салту? Он не верит – и? Сотня Салту присоединится к нам? Не будет стрелять, если прикажут? Что?

Волк замялся.

– Нет… этого он не говорил. Просто хотел, чтобы ты…

Анну улыбнулся, видя перед внутренним взором обожаемую ледяную улыбку Ар-Неля.

– Чтобы я перед смертью не держал зла на него? Скажешь ему – я люблю его, брат, – и повернулся к волчонку. – Ты, мальчик, принёс более полезное слово. Я благодарен. Хочешь – оставайся, хочешь – возвращайся к отцу. Мы с тобой придём в Аязёт… – он повернулся к Лотхи-Гро, улыбнувшись и ей, – по-другому, не так, как Тхорсу. Но потом. Сейчас нам надо закончить дела в Чангране.

Всё и вышло так, как Анну ожидал. Взрослый волк ушёл, а мальчишка остался; день клонился к вечеру. Никто в городе не делал никаких попыток напасть – там и вправду ждали, когда Анну дёрнется первый, но опыт подсказывал Анну, что при всей ненависти и страсти спешить нельзя.

Его крохотная армия не сможет взять город приступом – даже в том случае, если не пришли войска из Аязёта – в особенности, если его армию в городе ждут.

Остаются… женщины.

Зушру не вернулась. Зато, когда вечерние тени уже сгустились до тёмной синевы, пришла молодая волчица из её свиты. Такая обыкновенная чангранская рабыня, что даже волки Анну узнали её не сразу: Олу остановил, спросив:

– Куда это ты так шустро, сестра? – и ей пришлось скинуть с головы платок, взглянуть ему в глаза и вызывающе улыбнуться, чтобы быть опознанной.

– Никто не заподозрил, – сказала она Анну. – Волки из Дворца ждут мужчин, им не приходит в голову взглянуть в сторону женщин. А напрасно. В Хасурне вам с Зушру было труднее – ворота в Чангран мы сегодня откроем без всякого риска. Будьте готовы.

– «Мы» – это Зушру и её волчицы? – спросил Анну.

– «Мы» – это волчицы Зушру и волки Зушру. Вышло очень смешно. Стражники Львёнка Львёнка, ад Суриту, кажется, остановили нашу Винку. Стали спрашивать, чья она – а она сказала, что принадлежит бедному торговцу, приехала на базар с ним и потерялась. Надо говорить, что они решили забрать себе чужую женщину?

– И стали волками Зушру? – удивился Хенту.

– Нет. Её волками стали бесплотные рабы ад Суриту. А его рабыни, шаоя, нори-оки и вполне наши единоверки – они пойдут с нами, как только погаснет заря. Мы отлично побеседовали через пролом в ограде, не привлекая внимания воинов – кому интересна женская болтовня!

– Когда будут открыты ворота? – спросил Анну.

– В синий час. Мы зажжём три фонаря над воротами, близко друг к другу, в ряд. Это будет сигналом.

– А пушки на сторожевой площадке? – спросил Лорсу.

– Пушек осталось только две, – сказала волчица. – Остальные, как говорят, отвезли во Дворец Прайда: Лев Львов боится нападения и готовится его отражать. А эти две пушки не выстрелят, Зушру поклялась Творцом.

– Ночная стража у ворот, – сказал Анну. – С полсотни? Больше?

– Полсотни, – кивнула волчица. – Но они ждут нападения снаружи, а не изнутри. И ещё. В городе уверены, что ты направишься во Дворец. Что ты хочешь убить Льва Львов и объявить себя его преемником. Болтают, что синяя стража Прайда ждёт тебя каждую минуту, да ещё и отряд, пришедший из Чойгура – невелик, сотен пять, но всё же – тоже охраняет Дворец. Лев Львов боится нас так, что принимает все мыслимые меры.

Эткуру коротко рассмеялся.

– Ты был прав, брат, – сказал он Анну. – Не надо во Дворец, Дворец никуда не уйдёт…

– Надо на базар, – сказал Анну. – И наши – оружейные лавки и рабы. Все рабы, сколько их есть – наши братья, даже те, кто не братья по вере. Мы освободим всех – а оружие они возьмут сами.

– Ты сумасшедший, – сказал Элсу.

– Да, безумие, – пробормотал Л-Та.

– Верное дело, – сказал Анну, ощущая, как неземной покой сходит на душу. – Я сумасшедший, но всё получится.