Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, приграничная деревня

Мы покидаем замок Хотуру не на рассвете, а гораздо позже.

Нас кормят.

Люди Хотуру вытаскивают из закромов вяленое мясо и засахаренные плоды, суют их нашим девочкам в седельные сумки. Где-то на задворках, где кухня, печи и прочие хозяйственные помещения, пекут хлеб – рабы тащат горячие лепёшки, овальные, коричневые, источающие восхитительный домашний запах. И даже рабы улыбаются, когда кто-нибудь из наших бойцов обжигается, пытаясь отщипнуть кусочек от горячего – все хохочут, все слегка на взводе и делают вид, что грядёт сплошное прекрасное будущее.

И уезжать тяжело.

У Мингу – синяки под глазами и физиономия заострилась. Он всю ночь решал со своим отцом принципиальный вопрос: ехать ли с нами или остаться дома – причём, присутствие Лекну рядом в качестве волка-телохранителя и любимой женщины уже не оговаривалось, а принялось само собой. Выяснение этого вопроса продолжается за завтраком; в конце концов, Хотуру настоял на своём – Мингу не едет. И Лекну остаётся. Зато к нашему отряду присоединяются несколько юных волков – главным образом из-за девочек, я подозреваю, а уж потом – за идею.

Наших лошадей чистят до солнечного блеска и кормят до отвала. Некоторых перековывают. Элсу улыбается, тихонько говорит: «Щедрость несказанная… как в старые времена, когда люди были братьями не только по имени», – а Ар-Нель задумчиво замечает: «Надежда – великая вещь».

Да, Хотуру смотрит на наших Львят печально и с надеждой.

– Всё должно быть очень хорошо, – говорит он. Вероятно, имеет в виду, что вся жизнь теперь будет похожа на вчерашний вечер: или праздник, или абсолютная искренность, срывание покровов и восстановление справедливости.

– Всё будет, как в старые времена, – откликается Анну. – Даже лучше.

И нам открывают ворота. Нас провожают, как настоящих братьев – как друзей, по крайней мере – и девочки часто оглядываются.

А в деревне, которую мы проезжаем, нас ждёт сюрприз.

У колодца, под цветущим деревом т-чень, нас встречает группа подростков. И они вовсе не кидаются врассыпную при виде отряда – правда, позы такие, что понятно: готовы удрать в любую минуту. Ар-Нель улыбается им и приветственно машет рукой; двое мальчишек переглядываются – и вдруг подбегают к нам, к его лошади, идущей шагом, и сдёргивают платки с голов.

Та самая парочка, которую Ар-Нель упросил отпустить домой. Ар-Нель придерживает коня – и шустрый парнишка, который говорил Хотуру всякие лестные вещи, наконец, говорит то, что хочет – и тому, кому хочет:

– Слушай, Львёнок с севера – ты ведь Львёнок, да? – ты хороший, храни тебя Творец, тебя мой отец благословил. Я так и думал, вы сейчас – на Чойгурский тракт ведь? Я хотел тебе отдать, – и суёт в руку Ар-Нелю какую-то маленькую вещицу. – Это тебя спасёт от любого зла, от любой беды – ты только не бросай и не теряй…

Анну нагибается с седла посмотреть, северяне подъезжают поближе – Ар-Нель разжимает ладонь. Вещица – два почерневших серебряных скорпиона, кованных тонко и точно. Широкая цепочка соединяет скорпионов головками – между клешней. Скорпионы здорово похожи на земных – а если сделать скидку на стилизацию изображения, то вообще вылитые, только лапок у них по шесть, а не по восемь.

Даритель заглядывает Ар-Нелю в лицо:

– Ты ведь не выбросишь, нет? Ты ведь не настолько язычник, правда, северный Львёнок?

Ар-Нель серьёзно качает головой.

– Что ты, как я могу выбросить подарок от чистого сердца… А не объяснишь ли ты, дорогой мой, что означает эта вещь? Всё же я пока чужой здесь…

Мальчик воодушевлённо рассказывает, расширив глаза:

– Когда злодей Лонни-Гдо приказал своим солдатам бросить Первого Пророка, Сунну, в кипящий источник за справедливые слова, Творец послал двух скорпионов – один гада в правую руку ужалил, а второй – в рот. И все поняли…

– Это – Божья Стража, Ар-Нель, – говорит Анну. – Небесные Стрелы. Своих даришь? – спрашивает он у мальчика. – Не боишься без защитников остаться?

– А как же он – без защитников? – говорит мальчик. – Он же – смотри, он говорил, как святой…

– Ты ошибаешься, друг мой, – говорит Ар-Нель с еле заметной улыбкой. – Я, конечно, не свят, мне всего лишь иногда нестерпимо хочется говорить справедливые слова – в память о Первом Пророке.

– Северянин, – говорит второй парень, видимо, более спокойный и флегматичный по натуре, – ты ведь не можешь взять нас с собой сражаться за справедливость?

– Нет, – говорит Ар-Нель. – Просто потому, что у вас нет лошадей. Вы не сумеете следовать за отрядом пешком. Мне жаль.

– Тогда возьми, – говорит второй, протягивая книгу, завёрнутую в синий платок. – Пожалуйста. Это – Книга Пути. Тебе хотела передать моя… – и я слышу от лянчинца слово, которого якобы не употребляют в Лянчине: «мать». Даже не удивляюсь – после ночи в доме Хотуру был морально готов к такому повороту. Это именно Львята не знают слов «мать» и «сестра», не лянчинцы вообще. – У неё болело в груди из-за меня… из-за нас с Хоглу… а из-за тебя прошло.

Ар-Нель принимает книгу, говорит:

– Передай своей матери мою благодарность – я давно хотел прочесть это. Мне очень жаль, мой дорогой, что ты и твой возлюбленный не можете следовать за нами. Я вижу: вы – честные и смелые люди. Я надеюсь, мы ещё увидимся.

А деревня тем временем меняется на глазах. Я наблюдаю, как открываются ворота и калитки, как на улице появляются и взрослые, и дети. Вижу подростков, скинувших платки с лиц, детей, которые потрясённо разглядывают наш отряд из зарослей цветущего кустарника, из-за приоткрытых дверей и из-за спин старших братьев – всё-таки не смея выйти открыто. Плебеи улыбаются нашим девочкам – несмело и напряжённо, но улыбаются.

Пожилой мужик пристально смотрит на Элсу – и Элсу спрыгивает с коня, подходит. Кору следует за ним, чуть сзади, слева.

– Что, – спрашивает Элсу весело, – невидаль, да? Львёнок Льва из Чанграна – невидаль?

– Львёнок – не невидаль, – говорит мужик, не опуская глаз. – Человечье лицо у Львёнка – невидаль.

Крохотное пухленькое дитя, научившееся ходить, наверное, только этой весной, в вышитой вишнёвой распашонке или платьице, ковыляет из приоткрытых ворот к нашему отряду, завороженное блеском оружия и заклёпок на сбруе. Кору присаживается на корточки, осторожно останавливает малыша:

– Не ходи туда, там – злые лошадки!

Малыш, округлив блестящие глаза и приоткрыв рот от восхищения, тянется к сердоликовому ожерелью на шее Кору растопыренной ладошкой. Она снимает ожерелье и подаёт:

– Только не бери в рот, – но дитя тут же упоённо запихивает в ротик бусины тёплого молочно-оранжевого цвета, похожие на карамельки. Кто бы удержался!

Худенький подросток подхватывает малыша на руки, бросает быстрый испуганный взгляд на Кору, пытается забрать ожерелье – малыш негодующе вопит. Кору качает головой:

– Оставь ему. Пусть играет, мне не надо – зачем солдату бусы?

И всё. В ближайший час мы никуда не едем. Потому что нас перестают бояться – и начинают расспрашивать.

У Эткуру и Анну снова и снова допытываются:

– Неужели вы вправду Львята? Из Чанграна? – и тянутся коснуться одежды. – Если в Чангране есть такие Львята, значит, поживём ещё…

– Львёнок, живи сто лет – тебя Творец благословил!

– Это – бывшие пленные, да? Вы наших пленных выкупили?! А говорят, волк себе сердце вырывает, когда идёт служить Прайду… собственного брата прикончит, если его… того…

Нашим сытым лошадям суют кусочки сушёных фруктов. У нас с северянами допытываются, во что мы верим, и угощают лепёшками, намазанными мёдом – как я успеваю понять, местный символ радости гостям, «хлеб-соль». Вроде бы, все знают, что надо торопиться – но мы будим что-то в здешнем плебсе, как и в людях Эткуру. «Золотые грамоты», мечты о свободе, добрые и мудрые принцы, которые, если им объяснить, помогут всем и устроят всё – вот как это выглядит.

Анну страстно рассказывает деревенским жителям о поиске истины и прочих своих идеях. Ар-Нель вполголоса разговаривает с мальчиками, которых отпустил вчера, и их неожиданно многочисленной роднёй. Эткуру в первые мгновения чуть-чуть растерян, но быстро берёт себя в руки и начинает слегка рисоваться:

– И не думайте, – говорит он очарованным мужикам, такой красивый и крутой до невозможности, – Прайд разве враг своим плебеям? Мы всё видели, всё знаем, теперь одно остаётся – поменять порядки…

Вот тут-то на него и сваливается весь неподъёмный груз беды за прорву последних лет – Эткуру не понял, какую страстную разбудил надежду. Волшебное слово сказал, намекнул, что справедливость существует – там, где уже разуверились – и его хватают за руки и за рукава, его гладят по плечам и говорят ужасные вещи.

– Ты ведь укоротишь наставникам языки, правда, Львёнок? Чтоб не вязались к нашим детям – нельзя же по-ихнему жить, нельзя! Что ж нам хворые девчонки… Творец сказал: «Бой – святая истина», – а они талдычут, что это только про войну…

– Как всегда, забирают, что хотят – да и гуо бы с ними, лишь бы не трогали детей… Прайду рабыни нужны – так шли бы воевать!

– Львёнок, солнце наше, ты с Львом Льва можешь говорить – так и скажи: мужики, мол, больше дадут, если их дети здоровы будут. А кого родит увечная?

– Забрали лошадей – и мальчишек заодно…

– В позапрошлом году, когда красная муха уродилась да посевы сожрала, сборщики налогов только смеялись: «Зерна нет – детей отдай: всё равно с голоду передохнут!»

Эткуру потрясён. По натуре он совсем не злой, этот аристократический разгильдяй. Думать, правда, не любит – но когда выводы суют ему под нос, игнорировать их не может. Он не ожидал такого поворота событий – и только кивает, и руки не отталкивает. А они замечают бледную Ви-Э, которая так и держится рядом со своим Господином – улыбаются ей, суют в руки всякую всячину, кажется, печенье и сущёные ягоды:

– Краля-то у тебя какая, Львёнок! Видно же, что в бою взял…

– Северянка прижилась, надо же… Ну, язычники истину не знают, но бой понимают, это всем известно…

– На севере-то, небось, важная птица была… истинно Львица…

– Не закрываешь… доверяешь, значит? А раз доверяешь, значит, верно, в бою взял…

Ви-Э улыбается своей ослепительной театральной улыбкой, освещает народ сиянием невероятных зелёных очей, но я вижу, что это – игра, она ранена чужими бедами в самое сердце. И Элсу, на которого вытряхивают тот же ворох бед и невзгод, говорит: «Конечно, конечно… мы с братом для этого и… мы отправляемся домой, в Чангран, чтобы всё исправить…» А юный волк из свиты Хотуру, прибившийся к нашему отряду, мрачнеет, кусает губы – и выдаёт: «Львёнок, я вернусь, прости. Очень надо. Я скажу… там… дома. И тут… мы поправим тут… сразу».

А я вижу в доверчиво распахнутые ворота сады местных усадеб, цветы у домиков, насколько можно понять, глинобитных, совершенно игрушечных с виду, резные столбики с солнышками… и ещё я вижу женщин.

Я почему-то думал, что лянчинские женщины, как мусульманки, закрывают лица от всех мужчин, которые им не родственники. По обычаю или от избытка скромности. Я упустил из виду, что скромность, если она и есть в земном понимании, тут совсем другая – они же «бывшие мужчины». Ничего подобного, не от всех. От посторонних, от опасных. От Прайда?

Они сбрасывают покрывала с головы на плечи, как капюшоны, тропические красавицы с яркими очами, с нежным румянцем – и в их кудрях алые и синие ленты, а в ушах длинные серьги, тонко кованные из меди, с цветными стекляшками, и под чёрным покрывалом виднеются синие и вишнёвые рубахи с пёстрой вышивкой. И забитыми перепуганными зверушками, как рабыни Прайда, эти красавицы не выглядят. Совсем.

И когда немолодая матрона, гибкая, как девочка, бренча браслетами и ожерельем из фигурных медных пластинок в виде солнышек и птичек, забирает у нашей волчицы из рук абсолютно восхищённого волчицей ребёнка лет двух с половиной – вот тогда у меня в голове начинают появляться кое-какие проблески.

В богоспасаемом Лянчине существуют, как минимум, две малосмежных культуры: культура «мирных граждан», «обывателей» – и Прайд. И поскольку Прайд – хозяин положения и военная сила, его влияние распространяется на всё и всех… но «мирные граждане» стараются отгородиться покрывалами, платками и заборами, сохранить своё собственное от покушений и морали Прайда.

Мораль Прайда изначально была рассчитана на небольшое племя – кочевников, наверное, живших войной и боевым братством. Та большая страна, которую они объединили своими военными успехами, может существовать по законам Прайда, только воспитав в своих гражданах правильное двоемыслие.

Что я и наблюдаю.

Мы покидаем деревню, когда солнце переваливает за полдень.

Нас не хотят отпускать. Анну обещает и ещё раз обещает вернуться. Ви-Э сидит на корточках и кормит малышей орехами и сушёными плодами т-чень; Эткуру поднимает её почти насильно – ей тоже не хочется уезжать. Деревенские женщины гладят её руки и называют красавицей – Ви-Э улыбается и помалкивает: на лянчинском языке она говорит с уморительным, изрядно утрированным акцентом – ей в девичестве, или, вернее, «в мальчишестве» пришлось слишком часто играть в какой-то комедии сына купца, вернувшегося с юга.

Ар-Нель – герой дня. Он так нравится лянчинцам, что я почти верю: нам удастся избежать кровопролития, мы с помощью Ар-Неля, Анну, Элсу и Небес решим всё, что возможно, словами. Просто невозможно в это не верить – Ар-Нель, как северный гадальщик, сравнивает ладони мальчишек, живущих по соседству, цепляет скорпионов-оберег к воротнику, расспрашивает взрослых о видах на урожай, гладит подсунутого под руку котёнка и сам мурлычет… Милый-дорогой Ча – восторг, дипломат милостью Божьей.

Но мы всё же уезжаем, и Анну хмурится, а у Ар-Неля настороженное, закрытое лицо. Братья Львята тихи и печальны. Наши девочки тоже помалкивают, их лица становятся задумчивыми, как только мы выезжаем за околицу.

Меня это удивляет.

– Ча, – окликаю я. – Тебя что-то огорчает?

Ар-Нель пожимает плечами, крутит в пальцах серебряные фигурки в шёлковой петле на воротнике.

– Не то, чтобы, – отзывается он. – Видишь ли, дорогой Ник, я примерно этого и ожидал. Поэтому не огорчён и не смущён, но моё сердце полно сожалением.

– Твоё тоже? – спрашивает Анну очень тихо. – Ты, Ар-Нель, ты почти радуешь меня.

Ар-Нель грустно улыбается.

– Обидно будет отправиться в Обитель Цветов и Молний, не испытав судьбу по-настоящему, – говорит он. – Но ты ведь понимаешь, кому будет посвящён мой последний вздох, если мне суждено проститься с миром живых, не успев состариться?

– Сделаю всё, что могу, чтобы удержать тебя на свете, – говорит Анну, и я слышу в его голосе глухую угрозу. – Или – больше, чем смогу.

Ар-Нель мгновенно принимает безмятежный вид.

– Ча, – говорю я удивлённо, – в чём проблема?

– Простите, что встреваю, Вассал Ник, – замечает Дин-Ли, – но мне кажется, что Уважаемый Господин Ча не в настроении объяснять очевидные для него вещи. А я – в настроении. Я с лянчинцами много встречался, я их хорошо понимаю. Попрощались с нами.

– Да ладно?! – полувопросительно, полуотрицательно фыркает Юу. – Надеются на лучшее.

– Ага, – подтверждает Дин-Ли. – Надеются, конечно. Иначе – хоть живым на костёр взойди. Многие изо всех сил надеются. Но не верят.

Ар-Нель и Анну молча, одновременно, кивают головами.

– Только я, дурак, взял и поверил, что всё будет хорошо! – с досадой восклицает Ри-Ё и понукает жеребца. – Хок, не опоздай в Страну Теней, сушёный кузнечик!

Наша дорога – Чойгурский тракт. Если верить картам Анну, он проходит через Хундун, небольшой торговый городишко, а дальше, мимо горной цепи – в Чойгур, город мраморных дворцов и самого большого базара в Лянчине, и дальше, в Данхорет, где расквартирована армия Анну.

Которая, возможно, к нам присоединится.

Если благополучно доберёмся. Если убедим. Если Небеса и Творец вместе будут на нашей стороне, оэ…

* * *

Чужая делала пять дел сразу: просматривала новые данные, полученные от генетиков, слушала музыку, пила кофе, ела печенье и с полным ртом ухитрялась что-то напевать вместе с певицей в проигрывателе. Наверное, торопилась перед отлётом. Разумеется, ни шелеста открывающейся двери, ни шагов за спиной она не услышала – поэтому, когда Кирри протянул ей диск, чуть не подпрыгнула в кресле и выплеснула на панель несколько капель из чашки:

– Кирька! Вечно подкрадываешься, как кошка! Так у меня когда-нибудь сердце разорвётся!

– Илья будет ругаться, – сказал Кирри, рассматривая коричневые пятна на светлом пластике. Чужая отряхнула руки от крошек и зашарила вокруг в поисках салфеток для чистки техники. – И я не подкрадывался. Я принёс анализ образцов, который ты просила. Номер четвёртый, номер пятый и номер восьмой. Мы выбрали самых старых, тех, что умерли от старости и болезней. Но Илья сказал, что пусть лучше ты сама расшифруешь.

Чужая подняла взгляд от таблиц на него. И улыбнулась.

– Идеальный лаборант! Кирька, какая ж ты душка! Ты знаешь, какая ты душка?

Кирри, опуская ресницы, деланно улыбнулся в ответ. Он знает. Если сейчас не уйти, чужая поймает и затискает, как малыши тискают игрушки, сплетённые из травы. «Кирька, ты хорошенький, как кукла!» – перебирать волосы, а то и косы переплетать, хватать за руки, щипать за щёки и прижимать к себе. К груди – вызывая ощущения, превращающие Кирри в сплошной стыд.

Эта чужая не понимает, как все чужие. Если когда-то в другой жизни люди избегали прикасаться, и Кирри мечтал о случайном прикосновении, как о благословении Отца-Матери, то теперь чужие дотрагивались до тела Кирри непринуждённо и походя, как до самих себя. И нельзя ничего сказать: они имеют право. Они заново сделали его тело.

И теперь это тело Кирри не очень-то принадлежит. С тех пор, как Кирри стал хоть немного понимать, что с ним произошло, ему слишком часто приходило на ум, что он уже не свой собственный. Иногда это бывало мучительно до острой боли. Иногда боль слегка притуплялась – если вокруг происходило что-то очень интересное. Но Кирри каждый миг сознавал: его человеческая жизнь кончена, а то, что начато – не слишком-то человеческое. Посмертие.

Легче всего Кирри чувствовал себя наедине с Ильёй, Хозяином Этих Гор, божеством, демоном и всё такое прочее. Илье он был благодарен, и Илья чуть больше, чем остальные чужие, понимал его. К тому же прикосновения Ильи меньше обязывали, чем прикосновения остальных чужих – в его обществе Кирри казался себе младенцем, прожившим на свете от дождей до дождей, не больше, но это ощущалось лучше, чем то, что видели в Кирри чужие женщины.

Когда Илья объяснял Кирри, чем чужие отличаются от людей, и показывал голограммы, изображающие чужую и человеческую плоть внутри и снаружи, тяжелее всего было уложить в голове чужих женщин. Не боги при божественном могуществе – это ещё можно как-то принять: учёные люди, маги, механики, чья наука ушла неизмеримо далеко. Сознание Кирри вместило смертную природу чужих, но не мирилось с диким несовершенством их тел. Располовиненность, ущербность, прирождённый изъян у каждого, который невозможно поправить даже сверхчеловеческой мощью их разума – немыслимо это было, немыслимо. И чужой, который уже рождался женщиной и жил женщиной отроду – не представляя, как может быть иначе – идея даже ужаснее, чем чужой, рождающийся и умирающий мужчиной, никогда не утверждавший себя в поединке, не понимающий, что такое метаморфоза и роды, отделяющий от себя всё, с этим связанное. Странные божества чужих – злой шутки ради, не иначе – разделили их мир на несмежные, не понимающие друг друга половины.

Они совсем друг друга не понимали. Не только вечные мужчины вечных женщин чужих – два любых чужих. Кирри хорошо запомнил, как лежал на койке в госпитале, делая вид, что спит, и слушал спор между Ильёй и старым чужим с сухим и бледным, как песок, лицом. Старый не догадывался, что Кирри знает язык чужих, Илья не догадывался, что Кирри уже знает его настолько – вдобавок, оба, кажется не принимали его всерьёз, поэтому серьёзно обсуждали при нём его участь.

А к языкам у Кирри оказались недюжинные способности. Он ухватил русский и английский – два чужих языка – так же легко, как человеческий лянчинский: мимо ушей пролетали только те слова, смысл которых Кирри не мог постичь… но их в том разговоре, можно сказать, и не использовали.

Кирри оценил беседу. Старый ругал Илью за то, что Илья встрял в дела людей. Ну да, спас человека – но что теперь с ним делать? Домой его вернуть – для чужих опасно, здесь оставить – зачем чужим человек сдался? Он же не зверушка, которую можно поймать, изучать, рассматривать, а потом выпустить! У него теперь изменятся мысли, изменится душа – он больше не сможет жить среди людей, а среди чужих ему делать нечего!

А Илья негромко, но недобро сказал, что не может с учёным любопытством наблюдать, как умирает человек, едва переставший быть ребёнком. Что он, наверное, слишком уж привык к мёртвым костям, которые раскапывает и рассматривает – ему жаль живых, даже зверушек, а людей и подавно. И за Кирри в мире чужих он сам будет отвечать.

Кирри не забыл этих слов и был страстно благодарен Илье за них. По ночам, оставаясь один, тихонько скулил в тоске, как шакалёнок – но днём старался быть спокойным и весёлым, старался научиться всему, что Илья считает нужным объяснить, и позволял относиться к себе, как к младенцу.

Впрочем, Кирри был благодарен Илье за всё. За то, что Илья сидел рядом по ночам, когда голова раскалывалась от боли, а хуже того – от дикого зуда в глазнице, где машина чужих растила новый глаз. Кирри впивался ногтями в собственные ладони, кусал губы в безумном желании содрать с головы пластиковые заплатки вместе с тоненькими прозрачными трубочками и металлическими волосками, идущими от машин у постели, а Илья осторожно держал его за руки и говорил с ним, еле понятно – по-лянчински, или очень понятно – по-русски. Показывал картинки, голографические проекции, повисающие в воздухе перед единственным на тот момент зрячим глазом Кирри: мир, белый, синий и голубой, невероятно огромный и круглый, как шар перекати-поля, медленно вращающийся в чёрном и безбрежном небе, проколотым мириадами холодных и острых звёздных лучей, громадные и удивительные машины, носящие чужих от звезды к звезде, чужие и человеческие города, людей и чужих в чудных одеждах, небывалых зверей и птиц, страшных водяных чудищ… «Потерпи немного, зайка. Скоро пройдёт», – Кирри Илья всегда звал Кирькой и зайкой, от него научились и другие чужие.

А зайка – зверёк из мира чужих. Большеглазый, ушастый, покрытый серым пушистым мехом. Симпатичный. Кирри невольно вспоминал своего отца, который называл его в младенчестве тушканчиком, и испытывал к Илье сильное и странное чувство почти родственной любви.

У Ильи не было своих детей. Он встречался с чужими женщинами просто так, неестественно просто, как встречаются и разлетаются, разве что, сухие травинки, несомые ветром – но ни с кем не жил вместе и дети не появлялись. А ему, наверное, хотелось, чтобы у него были дети. Может быть, поэтому он и возился с Кирри, существом, чуждым его природе – заботился, как о своём, и учил, как своего.

И понимал, пожалуй, лучше, чем другие чужие. Поэтому, когда Кирри впервые увидел в громадном зеркале собственное отражение – уже с двумя глазами, с сеткой тонких красных шрамов на лысой голове – и расплакался от радости и унижения одновременно, а прилетевшие с северных гор антропологи рассмеялись, Илья притянул его к себе и пообещал новые волосы. И не стал возражать, когда узнал, что Кирри взял куда больше одной ампулы с особой смесью, выборочно ускоряющей обменные процессы – Кирри рассказывал ему, как стыдно остаться без волос, если ты нори-оки. Что люди скажут? Волосы обстригают только подлым воришкам или ещё каким-нибудь презренным и ничтожным отщепенцам – подростку морально легче глаз потерять, чем косы.

Потом уже, когда глаза Кирри перестали слезиться от солнечного света или от свечения мониторов, Илья учил его своей работе. Кирри потрясла, очаровала эта работа! Под горами, в каменных пещерах, тьмы и тьмы лет назад жили древние предки Кирри, жалкие, ещё ничего не умевшие, зверообразные люди, которые дали начало всему человеческому роду. Механические руки с длинными чуткими пальцами извлекали из каменных могил пожелтевшие черепа; непостижимой сложности рукотворный мозг читал по мёртвым костям их давно ушедшую жизнь, воссоздавая на голографических матрицах призрачные изображения их лиц, грубых и хищных, с челюстями, выдающимися вперёд, с раздувшимися ноздрями – но разумными взглядами уже почти человеческих тёмных глаз. Кирри смотрел в глаза своих древних предков и остро чувствовал родственную близость с ними. Люди-звери были настолько же далеки от Кирри, как он сам от чужих, любому из них Кирри показался бы прекрасным богом – но он был их потомком, плотью от плоти. Мысли об этом помогали постичь порядок вещей, на котором держался мир.

Кирри учился быстро, старался быть внимательным и аккуратным, боялся сделать что-то не так, хотя точно знал, что Илья не накажет за ошибку. Открывающиеся перед ним картины жизни в давние времена так интересовали Кирри, что он отдавал работе почти всё своё время – как дома, среди людей, в родном племени, разве что работа была куда интереснее и сложнее. Чужим это нравилось. «Его ай-кью удивительно высок для дикаря», – говорила немолодая рыжая женщина, прилетавшая фотографировать выцарапанные на стенах пещер рисунки – это означало, что Кирри кажется ей умнее, чем она ожидала. Но в действительности Кирри просто сбежал в работу.

У него не было ничего, кроме работы. И не было надежды.

Иногда, в свободные часы и в добром расположении духа, Илья учил Кирри драться без ножа, используя приёмы чужих. Это было весело, так весело, что после таких игр у Кирри горели щёки, а жизнь казалась счастливее… но момента приложить новые умения не находилось. На горной станции чужих, где работали, сменяя друг друга, археологи, палеонтологи, ксеноантропологи и биологи, у Кирри не было ровесников-юношей, а девушки, обожавшие его и тискавшие при любом удобном случае, вызывали только одно желание: незаметно улизнуть раньше, чем чужая заметит его смущение, переходящее почти в злость.

Чужие женщины были чьи-то. Они трогали других точно так же, как Кирри, так же прижимались грудью, так же теребили волосы, они не собирались ничем рисковать ради любви, не понимали, как бой и метаморфоза связывают людей кровавым узлом, они были легки, как перекати-поле, им хотелось веселиться и было всё равно… Смесь влечения и гадливости заставляла Кирри превращаться в собственную тень, когда он видел чужую в хорошем настроении. Он был уже взрослый, уже давно взрослый – но инстинкт отталкивал его даже от самой привлекательной чужой женщины, которая была всего лишь половиной желанного целого.

Только однажды, осенним утром, когда пустыня остыла до хрустящего холода, в душе у Кирри вспыхнуло что-то, смутно похожее на влечение к чужому: авиетку с новыми учёными привёл молодой чужой, почти ровесник Кирри, высокий лохматый парень с синими глазами – который на мгновение показался Кирри, уставшему от одиночества, очень похожим на человека.

Кирри не стал провожать прилетевших в жилой сектор. Он поставил на песок контейнер с химикатами для обработки и консервации образцов и подошёл к авиетке, закинув копну кос за спину, чуть улыбаясь.

Чужой, что-то делавший с сенсорным блоком, повернулся к Кирри лицом.

– А, – сказал он весело, но с непонятной интонацией, – это ты – Кирька-сокровище? Ну и развели же они тут виварий! Ты им сколько тем для диссертаций подкинул, а, экспонат?

Кирри моргнул – ему будто чашку воды в лицо выплеснули.

– Я не экспонат, – сказал он тихо. – И не из вивария. Я – не животное. Я работаю с Ильёй.

– Да я понял, – чужой улыбнулся широкой яркой улыбкой. – Работаешь у Ильи белой мышкой. Классная футболка. Ты похож на девочку из глянцевого журнала. Ты больше мальчик или больше девочка, а, Кирька?

– Я не дрался, – сказал Кирри, которого кинуло в жар.

– В смысле – не знаешь? Тяжело тебе, наверное, живётся, эволюционный вывих, – тон у чужого был насмешливо сочувственный. – Эй, убери руки от оружия – я без оружия, если ты не заметил! Напрасно твой Илья тебе разрешает таскать этот стеклянный ковыряльник – с тебя же станется кого-нибудь прирезать… Ты ведь из дикого племени, да? Не из города даже?

Кирри снял ладонь с рукояти своего старого обсидианового кинжала, с которым его ничто не заставило бы расстаться, и усмехнулся. Стыд прошёл – накатила досада и злость. Он показал чужому пустые ладони – и скрестил руки на груди.

– Не беспокойся, пожалуйста, – сказал Кирри, подчёркнуто тщательно выговаривая русские слова. – Твоё мужское естество останется при тебе. Я знаю, как вы устроены. Без него ты – ноль без палочки, поэтому и паникуешь при виде простого ножа.

Теперь щёки вспыхнули у чужого. Он швырнул на сиденье авиетки анализатор, резко повернулся к Кирри, и ноздри его раздулись, как у дикого быка перед схваткой:

– Ты что, вообразил, что я тебя боюсь?! Да я боюсь случайно из тебя душу вытряхнуть – меня потом антропологи с дерьмом сожрут! Ты же у них ценный экспериментальный образец, ручной абориген! Как же Илья тебя приручил? Колбасой приманивал?

Кирри отстегнул пояс с ножнами и бросил его на песок.

– Нет никакого смысла с тобой драться, – бросил он презрительно. – Победа или поражение – без разницы. Ты просто мужской член, приделанный к пустоте.

– А ты – просто озабоченная девица, у которой по ошибке есть лишние детали! Куколка! Знаешь, одна художница на орбитальной станции делает кукол в виде нги! Всем девочкам очень нравится, сюси-масюси… наверное, на Земле это скоро в моду войдёт!

Кирри рассмеялся.

– Ах вот в чём дело… люди-нги нравятся твоей подруге! Больше, чем ты, да? А ты не знаешь, что нужно сделать, чтобы женщина позволила тебе до себя дотронуться, да? А она тебе не говорит? Послушай, это очень смешно! Наверное, она позволяет это другим… послушай, она наверняка и мне бы разрешила!

– Ну да, конечно! Ты же такой миленький, жаль, что не мужчина! – бросил чужой сквозь зубы, а Кирри, сознавая, что каждое новое слово раздражает чужого всё сильнее, продолжал:

– А ведь понравиться женщине так просто! Если бы ты не был пустым внутри, ты чувствовал бы, что от тебя ждёт женщина. Жаль, что тебе это недоступно. Это ты – эволюционный вывих. Наверное, очень плохо, когда, кроме гонад одного сорта, нет ничего, да?

Чужой рванулся вперёд, чтобы схватить Кирри за грудки, но Кирри ждал этого и увернулся. Чужой фыркнул, как взбешённый буйвол, и его кулак скользнул Кирри по скуле. Кирри чуть растерялся, думая, можно ли делать с чужим то, чему его учил Илья – ведь это удары для врагов, а не для учёных или пилота со станции – и еле успел уклониться. Чужой злобно рассмеялся – Кирри принял решение и врезал ему в челюсть, разбив костяшки пальцев…

– Вы что, с ума посходили! – рявкнул Илья под самым ухом.

Бойцы отпрянули друг от друга, тяжело дыша и всё ещё сжимая кулаки.

– Стас, тебе делать нечего? – продолжал Илья, подходя. – Что случилось?

– Таких аборигенов в клетке держать надо, – буркнул Стас. – Ты, я слышал, хочешь его на Землю взять, а он и тут на людей бросается. Я, знаешь, не этнограф, чтобы подбирать ключи к аборигенскому непостижимому внутреннему миру. И на Земле не все будут этнографами, так что подумай хорошенько, стоит ли.

– Ты чего задираешься, зайка? – спросил Илья у Кирри, резко сменив тон.

Драку он видел на экране камер слежения, а слов ему было не слышно, подумал Кирри. Он подобрал пояс с ножом и пожал плечами, чувствуя ужасающую тоску.

– Видимо, меня надо держать в клетке, – сказал Кирри, застегнул пояс, поднял контейнер и пошёл в лабораторию.

– Ведёт себя, как стервозная баба, – сплюнул Стас у него за спиной, а Илья сказал:

– Реагируешь на инстинктивное поведение ксеноморфа, как на подначки дворового хулигана…

Больше Кирри ничего не слышал. Он принёс в лабораторию материал, сел в кресло, подтянув ноги к груди, уткнулся лицом в колени и вцепился зубами в ладонь, чтобы не разрыдаться.

Инстинктивное поведение.

Работаю белой мышкой. Эволюционный вывих. Из дикого племени. Экспериментальный образец.

И надо бы сбежать отсюда, пока одиночество и тоска ещё не довели до тихого сумасшествия, но даже если Кирри удастся пройти пешком и в одиночку по безводной пустыне с её драконами и прыгунами, жарой днём, холодом ночью и жаждой круглые сутки – с чем он придёт в Добрую Тень? Переросток, который шлялся три года неизвестно где. Старше всех – кто захочет сразиться с ним? Почему ты до сих пор одинок, дылда? И почему ты до сих пор – никто?

Или надо идти в Лянчин? Ах, если бы Кирри ещё не поумнел за эти три года и не понял с беспредельной ясностью, что в Лянчине его участь будет ещё плачевнее! Здесь дикарь и там дикарь – но здесь, по крайней мере, не рабыня…

Отец-Мать, подумал Кирри, как в детстве, я так хочу домой! Позволь мне вернуться домой и жить среди людей, как человек! Голодно, тяжело, грязно – но рядом с тем, кто будет меня любить и не станет считать ручным животным. Я не создан жить с чужими! Чужим хорошо жить с себе подобными – а я…

По мне они диссертации пишут.

Пришёл Илья, присел рядом, погладил по голове:

– Кирька, не бери в голову, Стас просто вести себя не умеет.

Стас просто честно выдал то, что все думают и помалкивают, подумал Кирри, а вслух сказал:

– Прости, Илья. Я в порядке. Я не злюсь и не огорчаюсь. Мы просто случайно поссорились. Я в Поре, ты же знаешь – меня несёт иногда. Инстинктивное поведение, ты же сказал… Но я не злюсь на Стаса, не подумай.

И всё. Илья всему поверил.

– Ты молодчина, зайка, – сказал он весело. – Помоги мне распаковать эти богатства?

Кирри кивнул и встал.

Тебя я люблю, думал он. Тебе я благодарен. Иногда ты почти похож на моего отца. Но даже ты – чужой. И мне придётся найти способ уйти отсюда – и от тебя – иначе случится что-нибудь плохое.

С тех пор он старался держаться как можно дальше от чужих. Когда партия с Земли улетела, пообещав прислать замену, а на станции остался только Илья, Кирри порадовался. Он был по-прежнему очень аккуратен и внимателен – а по ночам, когда Илья спал и на станции горел только дежурный свет, Кирри подолгу сидел перед мониторами слежения, глядя в чёрное безмолвие пустыни, чуть тронутое лунными бликами, и представляя себе запах остывшего песка и мрака. Ему было щемяще страшно – и до боли хотелось подняться на поверхность и идти, пока несут ноги. Куда глаза глядят.