Запись №147-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, пустыня близ гор Лосми

Верблюды мне нравятся больше, чем лошади. Такие они шершавые, мохнатые, спокойные ребята – ложатся по команде, послушно, хоть и неторопливо, встают, меня укусить не пытаются, вид имеют изрядно надменный, но снисходительный.

А может, просто у верблюдов нынче сезон не агрессивный.

Верблюды идут ровно и мерно, быстрее, чем я думал – упругим таким, плавным шагом. Не отвлекаются и не пытаются грызться между собой, как жеребцы. И видно с верблюда гораздо дальше. Видна – пустыня.

Мы прошли Чойгурский тракт, не заходя в Чойгур, чтобы не терять времени на стычку, которая непременно бы там произошла, оставили его белые мраморные стены за флагом – и направились караванной тропой к горам Лосми.

Горная цепь Лосми, если верить картам – этакий молниеобразный зигзаг, уходит на юго-восток. Она всё время в поле зрения – то приближаемся, то удаляемся, но на горизонте всё время маячат выветренные вершины, сизые, красноватые, бледно-бурые… Валуны причудливых форм – напоминающие то грибы, изъеденные насекомыми, то какие-то фантастические деревья, то ворота, то башни в духе Гауди – оживляют собой, если можно так сказать про бездушный камень, бесконечную равнину перед горами: выгоревший песок, сухая белёсая каменистая почва, снова песок…

Тут почти ничего не растёт. Только русло давным-давно исчезнувшей реки затянуто, как паутиной из тонких чёрных верёвок или колючей проволоки, странным местным растением. По весне оно даже цветёт: на гибких его усах или жгутах, усеянных колючками – бледно-лиловые мотыльки цветков, нежные и невесомые, с завитыми усиками тычинок. Раскрываются цветки на рассвете, пока ещё прохладно – и закрываются к белокалильному полудню, пряча розоватые крылышки в восковые бурые капсулы чашелистиков. Я почему-то вспоминаю розовую акацию в Тай-Е.

– Там, под верёвочником, вода есть, – говорит Анну, глядя на Юу. – Только глубоко. Корни у него – ты не представляешь, Ар… – и осекается.

– Он вернётся, – говорит Юу. – Если бы его хотели убить, убили бы на месте.

Кажется, Анну это не убеждает. Он не отвечает. Он угрюмо молчит и смотрит вперёд злыми сухими глазами. Я думаю, что синие стражи совершенно напрасно сделали то, что сделали: у Анну желание убивать на лице написано. Дин-Ли тоже опечален: он полагает, что в его задачу входила охрана жизни Господина Ча, и что задачу эту он не выполнил.

Элсу нехорошо. Ему слишком жарко – и его мучает жажда; я снова вижу на его щёках красные пятна лихорадки. Ломаю для него капсулу стимулятора – не хватало ещё, чтобы Маленький Львёнок свалился посреди безводных земель. У Кору – отчаянный вид: она не знает, чем своему командиру помочь – от этого страшно горюет. Элсу улыбается ей через силу потрескавшимися губами. Кору поит его из своей фляги, хоть он и пытается протестовать.

Стимулятор, впрочем, действует. Через пару часов Маленький Львёнок выпрямляется в седле. Кору одаривает меня благодарным взглядом – странно видеть такое в свой адрес от этой угрюмой амазонки.

Ри-Ё тихонько честит пустыню на чём свет стоит. Встречается со мной глазами, виновато улыбается:

– Простите, Учитель. Жарко очень – я мокрый насквозь.

Лотхи-Гро, которую пустыня взбодрила и привела в весёлое расположение духа, улыбается, блеснув яркими зубами на опухшем разбитом лице:

– Ты, белый, соль лизать. Верблюд соль видеть – соль лизать, и ты – соль лизать, – и смеётся.

Удивительная личность – шаоя Лотхи-Гро, старый солдат. Все ужасы рабства и плена с неё – как с гуся вода; синяк и раненая нога – превратности войны и только. Косички лихо отшвыривает за спину, рубаха на ней белая, подарок торговцев их Хундуна, штаны – ковбойские какие-то, на шнуровке – оттуда же, с хундунского базара, тяжёлый меч, прихваченный с собой мясницкий тесак – «счастливый оружие!» – и беззаботная обаятельнейшая улыбочка. И с верблюдом она разговаривает нежно, и ухитряется напевать что-то на своём языке, изрядно отличающемся от лянчинского, и жизнью довольна совершенно честно. Счастливая женщина!

Даёт Ри-Ё и Юу палочки соли – смеётся. Со своей товаркой по несчастью, Нодди, пересмеивается, болтая на совершенно дикой смеси лянчинских слов, слов шаоя и, вероятно, слов народа Нодди:

– Нодди, Творец сущим – отец или мать, а? Что твой варвар говорить?

– Творец – Отец-Мать, Творец – всё, – отвечает Нодди невозмутимо. – Отец-Мать послал удачу, сестра. Мир – добр, жизнь – хороша.

– Мы – всех победить, домой вернуться, – Лотхи-Гро машет рукой на запад, – я – туда, а ты – туда, – и машет на восток. – От варвар детей рожать. Да?

– Нет, – говорит Нодди. – От лянчинец рожать. Только найти лянчинец себе – чтобы красивый, как конь, спокойный, как верблюд.

Лотхи-Гро хохочет, смеются девочки-волчицы. Волки переглядываются, делают вид, что это их не касается.

В вырезе рубахи я вижу часть повязки у Нодди на рёбрах – кровь не проступает, бальзам торговцев сработал хорошо. Похоже, старые бойцы и впрямь не умирают.

Эткуру и Ви-Э обмениваются боевым опытом – он у них первый, у обоих. Со вчерашнего дня обсуждают с горящими глазами непревзойдённую отвагу друг друга и будущие подвиги. Ви-Э сдвигает брови и декламирует куски из эпической поэмы «Западный Перевал», Эткуру слушает воодушевлённо, кивая в патетических местах – он сделал большие успехи в языке Кши-На за последнее время.

После драки на базаре Эткуру вообще подтянулся и воспрял духом: больше не ноет, не брюзжит и не раздражается на всё и вся. Война действует на лянчинцев благотворно – как ни дико это сознавать.

Зной утомляет безмерно. Я чувствую себя, так же скверно, как мои друзья-кшинассцы – сам северянин. Не перестаю удивляться тому, что на этой мёртвой земле кто-то может чувствовать себя хорошо: долговязые пауки, стремительно переставляющие ножки-волоски по раскалённому песку, змеи, ползающие не по поверхности песка, а внутри него, ещё какие-то странные существа… Песчаные сверчки скрипят отвратительным металлическим скрипом, с присвистом – то же самое «вик-вик», только раз в пять громче. Попался песчаный дракон – то ли сухопутный крокодил, то ли смутное подобие варана, чуть не двухметровой длины – интересно, что такие твари жрут… Нас сопровождает птица – крупная, высоко, виден только распластанный в парении тёмный силуэт, а его тень скользит по барханам.

Мы едем целый день в таком темпе, какой действительно не вынесли бы лошади – но на верблюдов палящий зной, похоже, не действует. К вечеру наш отряд подходит к горам сравнительно близко – тут, между камней, если верить лянчинцам, встречаются родники. Вечер отвратителен: закат заливает пустыню запёкшейся кровью, багровое солнце валится за голый горизонт. Свежеет, конечно, зато сразу появляются какие-то крохотные мошки и толкутся в холодеющем воздухе.

Вода – приметна. Крохотный родник, бьющий из скалы и уходящий куда-то под камень – а вокруг, на щербатых валунах зелёная плесень лишайника. Напоить всех верблюдов из этой чайной ложки – невозможное дело, и они, огорчённо вздыхая, ложатся на остывающий песок. Девочки наполняют холодной водой фляги. Ночь, как чёрный занавес, валится на мир – никаких северных нежностей, вроде сумерек, тут не предусмотрено. Звезда Элавиль сияет над пополневшим лунным серпом – лянчинцы смотрят на неё нежно, в своей молитве или медитации без слов.

Я думал, что придётся обойтись без огня, но Анну и лянчинцы, которым случалось воевать в песках, ухитряются найти топливо. Какие-то сухие хворостинки, жёсткие и гибкие, как обрезки медного кабеля, разгораются долго и потом еле тлеют. Анну расставляет караулы, садится около костерка и смотрит на этот огонёк, кусая губы. Никто не рискует к нему соваться.

Даже лянчинцы устали от жары, поэтому праздных разговоров не ведут. Я успеваю заметить, что всё, кроме караульных, засыпают очень быстро – и сам выключаюсь, как только опускаю голову на верблюжью попону.

Меня будит неожиданный шум. Подскакиваю, в первый момент ничего не могу сообразить: темно, только светит луна, и – драка, кажется. Прямо рядом со мной – Ри-Ё сцепился с кем-то, все повскакали с подстилок, кто-то зажигает импровизированный факел из тряпки, намотанной на ножны – в неровном свете волки рассматривают злоумышленника.

Ри-Ё заломил его руку к плечу, шипит:

– Ты хотел убить Учителя?! Кто тебя послал?! – и осмеливается орать по-лянчински. – Госпожа стража, вы – солдаты или кто?!

Подходит Анну. С ним – волки из свиты и Дин-Ли, все – в ярости.

– Караульных – ко мне! – рявкает Анну. – Как этот здесь оказался?!

А я, наконец, тоже рассматриваю «этого». И у меня случается глубокий шок.

«Этот», насколько можно судить по типу лица – пустынный дикарь, нори-оки, соотечественник нашей Нодди. Юн – ровесник Ри-Ё, насколько я могу судить. Кожа тёмная, как у мулата, копна кос в пёстрых пластиковых зажимах в виде звёздочек, футболка с эмблемой КомКона, потрёпанные джинсы и белые кроссовки. На ремне – совершенно варварские ножны из дерева и кожи, а в них – обсидиановый кинжал с деревянной рукоятью.

Мне это снится. У капитана – солнечный удар. Ночью.

Дикарь-галлюцинация – хорошенький, как кукла. Хорошенький, чистенький и холёный. Это – не нги-унг-лянец, а подделка. Киборг. Неудачная подделка.

– Я ничего не понимаю, командир, – говорит Олу. – Он мимо нас не проходил.

– Это правда, – кивает Келсу, его подруга. – Мы бы его увидели.

– Мимо нас тоже не проходил, – откликаются часовые с другой стороны.

Поддельный дикарь смотрит на меня дивными очами, огромными, тёмными и блестящими, как у куклы, в длиннющих ресницах, и говорит по-русски:

– Я не хотел никому зла. Я хотел спросить, как ты сюда попал, чужой… ой, то есть, как ты попал, землянин.

Они его и запрограммировали неудачно!

– Он говорит не по-нашему! – тут же замечает Нодди.

– По-нашему он говорит, – говорю я. – Ри-Ё, отпусти-ка это чудо природы, я с ним побеседую.

Ри-Ё с неохотой выпускает руку галлюцинации. Киборг делает совершенно живое человеческое движение существа, которому больно и хочется потянуться, и говорит Ри-Ё по-лянчински:

– Прости. Я не хотел тебя будить. И убивать твоего учителя тоже не хотел. Это правда.

– Что это значит? – спрашивает Анну подозрительно.

– Чудит тут кто-то, вот что это значит, – говорю я. – Тут, видимо, кто-то из наших живёт, в этих горах. Отшельник. Есть такие, знаешь… безмолвия ищут. Иногда уходят страшно далеко от родных мест. Я вот тоже забрался далеко от дома – ты знаешь…

– Этот, что ли, отшельник? – спрашивает Анну. – Он же нори-оки!

– Да нет, – говорю я, тщательно подбирая слова. – Он, я думаю, ученик нашего… скажем, знахаря. Ты ведь в курсе, Анну, тебе Ар-Нель рассказывал, что я умею кое-что: раны лечить, глаза отводить…

Лицо Анну делается спокойнее. Юу говорит:

– Вот как этот парень прошёл мимо караульных. Ник так мою Сестрёнку… то есть, Государыню с Вассалом Ча во Дворец провёл когда-то – никто из гвардейцев не слышал.

– Я его слышал, – тут же вставляет Ри-Ё.

– Я тебе на ногу наступил, – говорит киборг по-лянчински и хихикает. – Темно…

Ри-Ё фыркает и показывает киборгу рукоять меча. Тот пожимает плечами и обезоруживающе улыбается – его дивные зубы блестят в темноте на тёмном лице.

– Он безопасен, – говорю я. – Веришь мне, Анну? Он так же безопасен, как и я. Просто увидел меня, захотел поговорить – и отвёл глаза нашим людям, чтобы не помешали. Но наступил на ногу Ри-Ё, потому что обалдуй…

Анну вздыхает.

– Идите спать, – говорит он волкам, но в его тоне я слышу несошедшее напряжение. Анну обращается ко мне. – Ник, я не люблю колдунов.

– А я люблю, – говорю я. – Я хочу пообщаться с его наставником, Анну. У нас есть раненые, а у его наставника наверняка есть хорошие травки. И ещё одна причина есть – некоторые старые знахари знают средство от лихорадки… я хочу попросить, чтобы он Элсу заговорил. Ты не беспокойся, Анну, я как был, так и остался за тебя. Ар-Нель мне верит, когда я говорю, что опасности нет.

Анну хватает меня за локоть и оттаскивает в сторону.

– Ник, – говорит он тихо, – а твои знахари умеют гадать? Он может погадать, жив Ар-Нель или нет?

Что я могу сказать ему…

– Я спрошу, – обещаю я, чувствуя себя шулером.

Всё это время киборг стоит рядом с Ри-Ё и разглядывает Ри-Ё в тусклом лунном свете. Как картину – восхищённо и задумчиво, хотя мой паж явно прикидывает, не стоит ли обнажить меч и показать этой пустынной нечистой силе, где раки зимуют.

– Пришелец, – говорю я по-русски, – сейчас мы пойдём туда, откуда ты тут взялся. А по дороге ты мне объяснишь, какого-такого чёрта ты мне работать мешаешь.

Вид у киборга делается виноватый. Он отвечает по-русски:

– Ты работаешь… я не хотел… мне просто… я думал… я уже три года не видел людей, а тут вдруг вижу: люди, ты… я хотел только…

– Пойдём, – говорю я по-лянчински. И останавливаю дёрнувшегося Ри-Ё. – Нет, ты останешься здесь. Никуда я не денусь, приду к утру.

Анну смотрит на меня с надеждой. Его стража провожает нас с киборгом мрачными глазами.

Киборга зовут Кирри, и он – настоящий нори-оки. Только уже около трёх лет живущий с землянами – палеонтологами и ксеноантропологами, изучающими какие-то доисторические кости под горами. Русский парень по имени Илья, палеонтолог или палеогенетик, я не понял, спас Кирри от смерти. Это сам Кирри мне успевает рассказать, пока мы идём по предгорьям к входу на станцию.

И я очень внимательно слежу, нет ли за нами «хвоста» лянчинского. Все любопытны. Впрочем, это уже без разницы. Место дислокации известно аборигенам: станция превратилась в секрет Полишинеля. Палеонтологам придётся собирать манатки и сворачивать работу.

Спасибо Кирри.

– Я знаю, что мне нельзя было выходить, – говорит он с тенью безнадёжности, и мне становится несколько неспокойно. – Но я так давно не видел людей…

– Ну ты ж не один на станции?

– Но вы же – не люди…

Не в упрёк. Констатация факта. Просто – осведомлённый товарищ. Ну да, своего рода дивный социологический эксперимент: нги среди землян. Ему там не очень-то чудесно, я бы сказал… почему?

– Я смотрел на людей. Просто смотрел. Если бы не увидел тебя, не вышел бы.

– И как же тебе удалось солдатам глаза отвести?

– Просто. Переключил камеры в режим ночного видения, посмотрел, где стража, прошёл так, чтобы они не заметили…

Кирри отпирает шлюз: информационная директория сканирует его зрачки и отпечаток ладони. Сделано красиво: если не знаешь, где вход – ни за что не найдёшь.

Мы спускаемся вниз, под горы. Там – исследовательский комплекс. Территория Земли на Нги-Унг-Лян – лет через двести-триста этот комплекс, скорее всего, унаследуют местные жители – дай им Творец и Небеса дорасти до него за это время… В жилом секторе тихо и темно – дежурный свет загорается, реагируя на наше присутствие. Кирри делает шаг к двери в лабораторию, дверь бесшумно отъезжает в сторону – и я наблюдаю рыжее бородатое чудовище лет тридцати от роду, с челюстью, отвисшей до пола. Работой увлёкся, наверное. Припозднился.

Картина Репина «Не ждали».

– Здорово, Илья, – говорю я. – Привет палеонтологии от этнографии. Я – Николай Дуров, прошу любить и жаловать. Однако, шикарно ты тут устроился. Я только не вполне понимаю, что это за робинзонада. Ты на базе единственный землянин, что ли?

– Ты как сюда попал? – выдаёт Илья, протягивая мне руку. – Дуров? Я о тебе слышал, но… Кирька, что это за штучки?!

Кирри виновато улыбается, подходит к Илье, обнимает его за шею, бодается, как котёнок. Вид потрясающий – особенно заметно, сколько в пластике нги-унг-лянцев мягкой грации, нечеловеческой, текучей и гибкой. Я никогда не видал, чтобы аборигены «условно мужского пола» так себя вели – подозреваю, что это специально разработанная для манипулирования землянином стратегия. Илья честно пытается рассердиться.

– Нечего подлизываться. Я говорил тебе, чтоб ты выходить не смел?

– Я вышел поздороваться с землянином, – говорит Кирри на голубом глазу.

– Теперь поздно возмущаться, – говорю я. – Кувшин уже разбит: твой Пятница тебя демаскировал. Кстати – что у тебя делает этот парень? И – это ты его научил так легко болтать по-русски? Крепко, крепко… Куда только КомКон смотрит?

– У! – смеётся Илья. – Мой Кирька – форменный полиглот. Он на трёх языках говорит, легко – на своём, нори-оки, на лянчинском и на русском. Плюс – чуть понимает английский и читает этикетки на латыни. Умница. А КомКон это проглотил. Кирька у нас – покойник. Да, зайка?

Кирри кивает.

– Я же говорил, Николай.

Илья обнимает его за плечи.

– Тут, в горах водятся прыгуны, – говорит он. – Мерзкие твари. Хищные членистоногие, обычно нападают на некрупных млекопитающих, но, видишь, и на человека могут. Вцепляются намертво и впрыскивают жертве нейротоксин – на здешней жаре она минут за сорок умирает. А потом собирается целая масса этих тварей… тошнотворное зрелище: бедной козы бывает под слоем шевелящихся панцирей не видно. И вот такая погань напала на Кирьку. Жалом – в глаз, представляешь? – и отбрасывает волосы Кирри назад. – Смотри, Коль: вот от сих до сих у него – восстановленная ткань. И глаз я сделал. А девочки с орбитальной станции, из госпиталя, всё это вычистили и заполировали, чтоб красиво было…

Работа отменная, профессиональному пластическому хирургу впору – только очень внимательно приглядевшись, я вижу на гладкой коже цвета эбенового дерева несколько тонких шрамов.

– Илья – горное божество, – говорит Кирька с застенчивой и лукавой улыбкой. – Он меня напугал и удивил – знаешь, как? Он может всё. Только запрещает, чтобы я ему молился.

Я смеюсь. Илья качает головой – он что, принимает эти осторожные шпильки всерьёз?

– Зайка, – говорит он, – свари лучше кофейку. Коля, я думаю, уже с год кофе не видел.

Меня проводят в небольшое помещение около лаборатории – комнату отдыха, не иначе. Кирри идёт к кофеварке, достаёт чашки, насыпает кофе – запах, действительно, божественный. Движения нори-оки изысканны, будто он специально тренировался производить на землян впечатление – и это тем сильнее, что нги-унг-лянец, очевидно, ведёт себя совершенно непринуждённо и естественно.

– Правда же, в своём роде – прелесть? – наблюдая за Кирри, спрашивает Илья с тенью самодовольства. – Нори-оки – удивительный народ. Я предполагаю, что это – одна из расовых линий, наиболее полно сохранившая черты архаических предков. Мы назвали их родоначальников ngi losmus, от гор Лосми, где нашли стоянку. Гляди, какая прелесть!

Он берёт со стеклянного стеллажа пластиковый макет черепа – не знай я, что палеонтологи никогда не лапают нестерильными руками генетический материал, ни в жизнь не догадался бы, что это пластик. Череп интересный, без сомнения. Не слишком человеческий, я бы сказал – даже не слишком нги-человеческий.

– Вот, гляди, – Илья приподнимает череп, показывает крупные резцы, острые, как у земных грызунов. – Зубы ещё росли всю жизнь, самозатачиваясь – друг о друга. Раз в десять медленнее, чем у наших крыс – но им хватало. Обусловлено не только пищей – хотя питались они уже довольно разнообразно, а мясо с костей такими зубками резать очень легко. Главное – демонстрация зубов была одним из сексуальных стимулов. Угроза и призыв. Их приматы скалятся, они сами… улыбаются. Да, зайка?

Кирри на секундочку показывает свои прекрасные зубы – наследие тёмного прошлого. Киношная улыбка, угрозу в такой может усмотреть только близко знакомый с нги-унг-лянцами. А Илья, похоже, рад читать лекции в первом часу ночи – то ли ещё от работы не остыл, то ли просто до свежего собеседника дорвался.

– Вот видишь! – говорит Илья самодовольно, возвращая череп на место. – У ngi sapiens зубы перестают расти приблизительно к десяти годам, а ко Времени челюсти окончательно формируются. Зубки выразительные, они ещё демонстрируются – но надобность в них, как в орудии трансформации, уже отпала. Ngi losmus уже использовали те самые обсидиановые ножи, что и Кирькины соплеменники… Положи две ложки сахара, зайка, ладно?

Кирри торжественно подаёт ему чашку – и Илья треплет его по щеке. Мне немного неловко – я понимаю, откуда у нори-оки, воспитанного в строгости, такая кокетливая манера вести себя в земном обществе.

– Ты с ним – как с котёнком, – говорю я. – Нельзя же так…

Илья удивлённо смотрит на меня:

– Почему нельзя? Ему нравится. Насколько я знаю, в племенах нори-оки табу на прикосновения к подросткам, а у Кирьки – что-то вроде тактильного голода. Он и вправду как котёнок – его можно часами гладить, а он будет мурлыкать… Ещё он сам не свой до потасовок в шутку – ценный экспериментальный материал, кстати. Ты бери кофе, чего ты…

Я отхлёбываю и погружаюсь в сплошной экстаз. У Ильи – великолепная кофеварка. Но вообще – пижон он несчастный. И – мне очень интересно, но не нравится, что он общается с аборигеном, как с домашним питомцем… Или – как с лабораторным животным? Или – тут хуже?

– Вот смотри, – Илья, между тем, показывает другой череп. Изрядно других очертаний, чудесный череп нги, похожий на человеческий, рассчитанный на крупный мозг, с челюстями цивилизованного существа, не рассчитанными на разгрызание костей и откусывание кусков тела от ближних своих. Череп юного существа, если судить по зубам и едва заросшим швам. – Эволюционный скачок налицо, но и преемственность очевидна. Вот – челюсти лёгонькие, взгляни ещё на скуловые кости, на лицевой угол… теперь у нас мечта посмотреть на переходные степени…

– А это чей череп? – спрашиваю я. – Ведь не из раскопа же?

– Да нет, конечно. Череп Кирькин. Я же его сканировал вдоль и поперёк, когда мы делали ему пластику. Да и вообще, биологической миссии его местные боги послали, оба-два, – говорит Илья со светлой улыбкой. – Лянчинский Творец и Отец-Мать, бог-гермафродит нори-оки. Кирька в обоих верит.

Кирри задумчиво проводит пальцем по темени макета собственного черепа. Илья смотрит на него нежно.

– Нгишечки – прелесть, – говорит он. – Умнички. Кто бы мог подумать, что зайка из кочевого племени, ну буквально архаичный строй, считай – каменный век, за три с небольшим года станет моим лаборантом фактически?! И смотреть на него – одно удовольствие. Ну картинка же. Недаром на него лянчинцы глаз положили – это его лянчинцы просветили, что он хорошенький.

– Удивительно, как ты его ещё насмерть не загладил, – говорю я. – Он же – парень всё-таки…

– Этнограф, – ухмыляется Илья снисходительно. – Все нгишечки – девочки.

Я в ауте. Чуть не выплёскиваю на себя остатки кофейной гущи.

– Гхм… прости. Это – как?! Новое дело.

– Коля, пойдём в лабораторию, я тебе покажу, как они устроены на самом деле. За кофейком. И вообще – безобразие, что вам этого не объясняют на пальцах. Ксенопсихология, этнография… Господи, прости!

– Не трудись, – говорю я. – Я знаю физиологию нги в общих чертах, а сейчас смотреть на них в разрезе нет настроения.

– Вот же… Мы, значицца, брезгливые, да? Чувствительные? Надо бы тебе показать в тонких частностях… ну да Бог с тобой. Слушай сюда, – Илья наливает ещё кофе, вальяжно разваливается на диване – и Кирька немедленно устраивается рядом. Илья берёт его ногу, снимает кроссовку, показывает мне маленькую ступню – узкую, действительно похожую на девичью в лапищах землянина. – Внешние отличия тебе видны? Кроме зубов – крайняя эластичность соединительной ткани, крайняя, – и тянет носок Кирьки сперва вперёд, потом назад.

Душераздирающее зрелище. Кирька мог бы стоять на пуантах, не напрягаясь, но куда невероятней – его способность вывернуть стопу вперёд под невероятным углом, почти касаясь кончиками пальцев лодыжки. Кирька жмурится и морщит нос.

– Ты ему ногу не сломай! – вырывается у меня само собой. Я знаю, что нги-унг-лянцы гибче людей на порядок, но смотреть всё равно жутковато.

– Да брось! – смеётся Илья и отпускает ногу Кирьки. Тот немедленно натягивает кроссовку и принимается её шнуровать. – Гуттаперчевый мальчик. Каучук, а не соединительная ткань. Везде, на всём теле такая, а в этом возрасте – особенно. Я его могу согнуть в колечко – поэтому в местном цирке, говорят, номер «женщина-змея» не в чести… За счёт этой особенности у них и таз раздвигается. Конструкция на эластичных шарнирах. Меняться неприятно, конечно – но в пределах нормы, понимаешь, к чему клоню?

– Пока не очень.

– Создание тела женщины – столбовая дорога эволюции, – говорит Илья, подняв палец. – А всё остальное – надстройки, декор, гормональные стимулы. Нги до третьего месяца беременности формируется как девочка, а уж потом часть гениталий отводится на всякие сражения и приключения. Пенис с мошонкой – для любого нги предметы вторичные и жизненно не необходимые. Могут быть идеально развиты. Могут быть неидеально развиты. Могут быть вообще недоразвиты. Это в будущей жизни нгишечке не помешает. Фактически любой из них сформирован полноценной женщиной со всей встроенной системой необходимых инстинктов, которые только дремлют до поры – до времени. Их альфы-доминанты с высоким уровнем гормонов рвутся в бой и имеют стимул победить. Беты-гаммы – играют в поединок, как в лотерею. А омеги… они не избегают боя, их же тоже влечёт инстинкт, но они имеют, скорее, стимул проиграть. Обрести собственный абсолют через трансформ…

– Погоди, погоди, – пытаюсь я вставить слово, но Илья уже завёлся.

– Я понимаю, что вам, дилетантам, при виде их обрезания хочется вопить: «Кастрация! Кастрация!» – продолжает он с видом профессора на кафедре. – Ага. Уже. Кастрировать нги – это надо сильно умудриться. Полостная операция требуется, невозможная при их уровне медицины. Обрезание их – это определение естественного пола, понимаешь? Они не воспринимают это, как земляне – кастрацию! Ух, сколько я слышал воплей идиотов о «нестерпимой психической травме» у нгишечек, которые стали «условными девочками»! Травма… Физическая травма – бывает разного уровня, в зависимости от драйва, от гормонального всплеска: бывает, как при дефлорации, бывает, как при родах. Но «нестерпимая психическая травма» – точно в том же диапазоне, понимаешь?!

– Земная девочка во время дефлорации может быть совершенно счастлива, а может быть жестоко травмирована, в том числе и психически – если это, скажем, делает насильник. Ты об этом?

– Вот! Вот именно! – Илья энергично кивает. Кирри с любопытством слушает, облокотясь на его колени. – Нгишечка может быть совершенно счастлива, если после поединка с сильным гормональным выбросом её обрезает сильный партнёр. У них вот тут, – Илья показывает пальцем точку на голове Кирьки, в паре сантиметров от макушки, – есть любопытный центр, возбуждающийся во время поединка и выделяющий стимулирующий гормон и очень своеобразное вещество. Своего рода естественное обезболивающее. И наша лапочка может испытать полноценный оргазм непосредственно после обрезания – если поединок возбудил это местечко. А может сильно страдать, если её не разогрели, резанули по-живому. Конечно, в последнем случае и процесс трансформа идёт медленно и мучительно – настоящей гормональной поддержки-то нет.

– Да не торопись ты… а никудышники?

Илья вздыхает.

– Нормальное человеческое изуверство. Природа подсказывает нам: после обрезания должно последовать спаривание, иначе – зачем обрезали? А люди отсекают бедолаге все возможности, это – своего рода блокирование негодного генетического материала. Негодяй – ну, скажем, с точки зрения общества или с точки зрения конкретного индивидуума, размножаться не должен. Но и твой никудышник – не кастрат, ни физически, ни психически. Он, с некоторой долей приблизительности, может быть уподоблен женщине, которая не может родить и испытывает трудности интимного плана. Вроде вагинизма. Конечно, операция часто вызывает застой везде и не добавляет привлекательности… Но – человеческое общество, что поделаешь. В разы терпимее, чем земное, кстати.

– Поэтому они так легко вписываются, – говорю я. – Смиряются. И ведут себя так естественно. Ты к этому клонишь?

– Ты понаблюдай, как играют дети, – говорит Илья. – Нянчатся с младшими, со зверушками… у маленьких есть куклы. Чем старше – тем агрессивнее, Время же приближается. И сдаётся мне, что слово «мальчик», которым вы переводите это словечко на всех языках, которое означает ребёнка, на самом деле адекватно слову «дитя». Очень по-русски и очень точно.

– Дитя. Да, – говорит Кирри. Он смотрит в лицо Ильи снизу вверх, запрокинув голову. – Илья знает всё-всё. Что внутри у людей. Что внутри у зверей. Что внутри у гор. Я же сказал: он – божество.

Илья перебирает его косы с самодовольным видом.

– Вот слушай, что тебе Кирюша говорит. Он со мной давно знаком.

– Ну да, – говорю я. – Он вправду умница. Он отлично понимает русский язык и владеет им мастерски. Профессиональную терминологию он тоже понимает. В частности, он в курсе, что ты – существо другого биологического вида. Правда? – спрашиваю я у Кирри.

Он отводит взгляд. Говорит, слегка смущаясь:

– Конечно, другой. Он другой, и ты другой. И все вы таковы, земляне. Родился таким – не станешь другим. У вас с Ильёй внутри нет места для будущего ребёнка, пусто. У ваших женщин… – и запинается.

– Я понял. И чем ты занимаешься?

– Смотрю в прошлое, – в тоне Кирри слышится нотка тихой, глубоко скрытой печали. – Делаю препараты из старых костей, что лежат под горами – чтобы Илья мог представить себе предков моего народа. Тех, что жили страшно давно. Почти животных, но уже людей. Ты знаешь, как они жили, Николай?

Кирри садится, подтягивает к себе колени, обхватывает их руками. Илья снова кладёт руку ему на плечи – и Кирри опирается на него спиной, со странным лицом, отрешённым, почти печальным.

– Они жили в каменной пещере, вон там. В пещеру ведёт узкий лаз, который был засыпан пятьсот лет назад… Я видел место, где жгли костёр. Много, много лет. Сто, двести, триста лет – на одном месте. Угли… Так скудно и просто… у них были ножи из вулканического стекла, в форме листа зонтик-дерева… и, знаешь, они лепили горшки. И всё, можно сказать. И делали себе бусы из панцирей жуков. Очень древние и простые люди, с зубами, как у диких зверей, с лицами… грубыми, как у зверей. Но люди. Илья хочет их изучать. И я. Они… родня мне. Когда я думаю о них, у меня болит внутри – как за близких. Как они жили, как умирали… их души – моя душа.

Кирька глядит на меня, и я никак не могу понять смысла его взгляда. Только тяжело описуемое напряжение, непокой. Мне мерещится даже мольба. А Илья с благодушной миной гладит его по плечу, откидывает косы, улыбается…

– То есть, тебе нравится на станции, да? – говорю я. – Тебя захватила работа? Ты благодарен Илье?

Кирри бросает на Илью быстрый взгляд и опускает глаза.

– А как ты думаешь, дружище, – говорю я, – что будет потом?

– А что будет? – отвечает за него Илья. – Идти ему некуда, да и вряд ли он захочет – обратно, в своё племя. Он у нас чистенький, привык к интересной работе, к хорошей жизни, сладкое любит, как маленькая девочка – что ему, возвращаться козам хвосты крутить? Я его учу; может, в университет поступит года через три-четыре. На ксеноантрополога, на биолога…

Кирька обхватывает себя руками. Оэ…

Илья, конечно, невероятно осведомлён по части биологии нги, но по части их психики…

– Кирри, – говорю я, – хочешь Землю посмотреть?

Он улыбается, но несмело, с ощутимой изнанкой.

– Конечно. Мне бы так хотелось увидеть сказочный город, – говорит он тихо и грустно. – Я хотел увидеть Чангран… только не получилось. Из-за прыгуна. Теперь я хотел бы увидеть город Ильи. Город Новгород. За небом.

Его глаза влажны. Илья треплет его по голове.

– Ещё увидишь, зайка. Закончим работу – я тебе всё покажу.

– Ты сильно рисковал, когда вышел взглянуть на лянчинцев, – говорю я. – Война грядёт. Ты ведь понимаешь, что тебя не убили по чистой случайности?

– Это правда, – сказал Илья. – Я же тебя просил…

Кирри опускает ресницы.

– Не ругай его, – говорю я Илье. – Ты вышел посмотреть на воинов, Кирри, да? На «людей земных», не таких, как мы, обычных? Ты скучаешь?

Слеза соскальзывает из уголка глаза. Кирри стирает её кончиками пальцев, отвернувшись от Ильи. Молчит.

– Боишься, что Илья сочтёт тебя неблагодарным? – продолжаю я. – Любишь его, интересуешься его работой – но тоскуешь?

Кирри поднимает взгляд. Слёзы текут уже откровенно.

– Я неблагодарный, – говорит он хрипло. – Я люблю Илью, да, но я так тоскую по людям… Я никогда не стану взрослым.

– Это почему? – искренне удивляется Илья. Поворачивает голову Кирри к себе. – Ты во Времени, тебе уже почти восемнадцать. Ты уже, можно сказать, взрослый. Ты чего ревёшь, не надо плакать, зайка…

– Нет, – медленно говорит Кирри. – Я, как ты сказал, «дитя». И всегда буду «дитя». Я всегда буду исполнять приказы взрослых. Настоящих. Ты не такой, как взрослые люди земные, ты почти божество… с тобой легче, потому что ты – не человек. Я всегда буду выполнять твои приказы… Но иногда мне хочется умереть.

Илья ошарашен.

– Прости, старина, – говорю я. – Кирьку я у тебя забираю. А ты – связывайся с орбитой, здесь пора сворачивать работу и консервировать оборудование. Рассекреченный объект.

– Слушай, Николай, – говорит Илья, – ты себя ведёшь, как средневековый тиран! Профессиональная деформация личности?

– Кирри, – говорю я, – пойдёшь со мной? С воинами? Обратно к людям?

Ух, какое лицо! Неземное сияние надежды!

– Илья не захочет… Да, я пойду.

– Тебе ведь придётся всё забыть, – говорю я жёстко. – Обратно, в свой век, дикий и непростой. Ни чистоты, ни сладостей, ни лекарств от всего на свете…

Кирри качает головой.

– Я много понимаю, – говорит он. – Есть вещи, которые не надо забывать. Я могу лечить людей… и я хочу рассказать о старых костях. Как легенду – ведь так можно? Но если ты запретишь – я промолчу. Просто – вернусь домой. Там – мой дом.

Илья смотрит на Кирри отчаянными глазами. Плохо дело.

– Собирай вещи, – говорю я Кирри. – И сними эту футболку, она мне не нравится. Я потом проверю, что ты взял.

Кирри вспыхивает изнутри, кивает, убегает. И я спрашиваю:

– А что общего между QH-хромосомами нги и XX-хромосомами земной женщины, а, господин палеонтолог?

– До третьего месяца… – начинает Илья и перебивает сам себя. – Ну какого, скажи, какого ляда ты его сманил?! Он – талант же! Что ему делать в этих ваших тёмных веках?! Знаешь, ни одна женщина бы не отказалась от нашей жизни – чисто, спокойно, благополучно, всё для неё и всё для ребёнка, если будет ребёнок… Я бы забрал её…

– Илья, – говорю я тихо, – ты понимаешь, что шансов нет?

– Земля же, – говорит Илья беспомощно. – Гормональная терапия… генетическое программирование… даже искусственное оплодотворение… она была бы счастлива… Я бы всё сделал, чтобы она…

– Нет, – говорю я.

– Я же видел его анализы на уровень гормонов! Он ниже уровня местного альфы, намного! Всё равно Кирька будет женщиной! Да он, в сущности, и так… почти… ты видел…

– Нет, – говорю я. – Он хотел, чтобы его убили люди его народа. Чтобы не мучиться с нами. Конкретно – с тобой. Он до сих пор не сбежал только потому, что он тебе обязан.

– Кирька меня любит, я уверен, – говорит Илья упавшим голосом.

– Да, – говорю я. – Как того, кому обязан жизнью. Хочешь, чтобы возненавидел, как насильника?

Илья зажмуривается и трёт виски.

– Лучше помоги мне собрать хорошую аптечку, – говорю я. – Она мне очень пригодится. Нельзя так смотреть на ксеноморфов, Илья, прости.

Он садится. Смотрит в пол.

– Собирай сам. Не могу. Что ж ты сделал, этнограф… будь ты неладен…

И тут в комнату влетает Кирри. Быстренько собрался. Вместо пластиковых заколок – ленточки, вместо КомКоновской футболки – простая чёрная. На шее – шнурок, на котором висит просверленный окаменевший панцирь доисторического жука. Кирри босой. Из вещей у него при себе – только обсидиановый нож.

И говорит:

– Прости меня, Илья. Я собрался, Николай. Можно идти.

* * *

Не то, чтобы Ри-Ё не поверил Учителю. Он поверил, просто не умел верить слепо.

Учитель мог ошибаться. Ему могли солгать. Тот, ведьмак под горами, мог оказаться чернокнижником или ещё какой-нибудь злобной мерзостью – Учитель редко принимал во внимание саму возможность зла.

И Ри-Ё не мог спать.

Анну, которого после драки в Хундуне хотелось называть Уважаемым Господином Анну, тоже не мог спать. Сидел у крохотного костерка, даже не отмахивался от ночной мошкары, смотрел в еле живой огонёк. Думал о Господине Ча, тут и спрашивать не надо. Наверное, ещё о будущем походе, о том, как там всё сложится, в южной столице Чангране – но уж точно о Господине Ча тоже.

Возможно, без Господина Ар-Неля Уважаемому Господину Анну будет гораздо тяжелее победить.

Ри-Ё не заметил, когда Господин Ча пропал и что с ним случилось. Он и синих стражей не видел – не обратил внимания. Глазел на всякую ерунду – он не наблюдателен, вот что. Для настоящего солдата это нехорошо. Таким цепким и оказывающимся в нужном месте в любой нужный момент, как Кору, Ри-Ё, похоже, никогда не стать.

И, вдобавок, пока не получалось стряхнуть с себя смерть смазливого лянчинца, меч, вошедший ему между рёбер, тускнеющие глаза его, в которых, кроме боли, уже ничего не было – ни глупости, ни злости, ни похоти, ни мерзкого любопытства… Тяжело убивать людей, даже последних мерзавцев. Хорошо, что тут же вспоминалась и маленькая женщина у Учителя на руках – золотисто-смуглая, как все южанки, с громадными глазищами агатового цвета. Никогда не была она солдатом. Вот Лотхи-Гро и Нодди – военнопленные, сразу видно, а та крохотная женщина, совсем молоденькая, точно солдатом не была. Какие-то гады забрали из разрушенного города ребёнка, только-только вступившего во Время – видно же. Если так – то поделом сволочам.

Жаль, что Ри-Ё никогда не увидит малыша, который у неё родится. Было бы здорово подарить ей крохотный ножик на красной ниточке, для защиты ребёнка от зла – но ещё неизвестно, что будет завтра, и можно ли загадывать на такие дальние времена…

А Лотхи-Гро очень Ри-Ё понравилась. Она была сильная и весёлая, не красавица – но хотелось улыбаться в ответ на её улыбки, даже сейчас, когда лицо её разбито и старые раны мешают ей двигаться быстро. Ри-Ё мазал её раненое колено бальзамом Учителя Ника, тем самым, которым Учитель ему самому лечил раны – и ей тоже явно помогло: на верблюда Лотхи-Гро взлетела, как ласточка.

С этими женщинами Ри-Ё оказалось очень легко общаться: они были, как и он сам, чужие в Лянчине, но не стеснялись говорить на лянчинском языке с ужасными ошибками – Ри-Ё как-то исподволь начал им подражать. Нодди говорила: «Зной – он день, ночь – зной нет!» – и Ри-Ё понимал, даже рисковал ответить: «День – много-много… долго. Ночь – будет? Я думать – нет!» – вызывая бурное веселье и лянчинцев, и самой Нодди. Куда-то пропал замок, который закрывал Ри-Ё от попыток заговорить с южанами – это было очень здорово.

Если бы только не случилась беда с Господином Ча… Если бы только Ри-Ё был наблюдательнее и догадался бы обратить внимание на этих синих, кто бы они ни были… Кто знает, чем они отличались от прочих лянчинцев? Синей одеждой? Так её носят многие жрецы их Творца – поди догадайся, кто просто жрец, а кто – убийца из людей этого Синего Дракона! Не назовут доброго человека Синим Драконом.

Дракона Ри-Ё показала Нодди. Ну и жуткая же тварь: длиной с человека, вся покрыта сизой корой, как окаменелое дерево, пасть с клыками в два ряда, когтистые лапы враскоряку – проследила за отрядом угрюмым стеклянным взглядом и скрылась за песчаной дюной. Что за личность можно сравнить с такой зверюгой – сразу понятно. Ри-Ё жалел Господина Ча – и сочувствовал Господину Анну.

И было заметно, как аристократы устали. Как Господин Л-Та облизывает губы и смотрит на флягу, как Принц Элсу тяжело дышит и то и дело проводит рукой по лбу, то ли пот смахивая, то ли головную боль… Принца Эткуру смешила Ви-Э – и он был доволен собой после драки на базаре в Хундуне, но Ри-Ё всё равно казалось, что Принц Эткуру устал и встревожен. А самому Ри-Ё не нравилась пустыня – от холода укутаешься в плащ, а от такого пекла – куда денешься? – и хотелось уже в бой после бесконечного пути.

Чтобы всё решилось раз навсегда. Посольство – так посольство, война – так война.

А тут ещё это явление ночью. Пустынная нечистая сила.

Ри-Ё слышал, как люди Господина Анну сообщили ему, что Учитель и дикарь подошли к скале и вошли внутрь камня. Не удивился особенно: пусть южане удивляются, а мы знаем – Учитель многое может, это – горская наука, возможно даже – слегка магия. Но взволновался: мало ли, какая гадость живёт тут у них под горами.

Спустя некоторое время Господин Анну заметил, что Ри-Ё не спит. Позвал его к себе и принялся расспрашивать. Господин Анну прилично говорил на языке Кши-На, и Ри-Ё не видел смысла врать или что-то скрывать: в конце концов, ничего тайного, бесчестного или непорядочного его Учитель никогда не делал. Рассказывать пришлось довольно долго – и к концу рассказа Господин Анну, как будто, слегка успокоился. Ри-Ё это обрадовало.

В обществе Господина Анну Ри-Ё чувствовал себя увереннее. Не стеклодувом, ремесленником, сунувшимся, куда его не звали, а солдатом – рядом с опытным командиром. И рассказывая Господину Анну об Учителе, Ри-Ё непонятным образом окончательно успокоился – будто сам себя убедил, что Учитель, проникший в суть множества тайн Природы, просто так сгинуть не может. Он даже задремал, сам этого не заметив – и проснулся от громких звуков и неожиданной прохлады уже ранним утром, когда над пустыней вставала хрустальная, белёсая и розовая заря.

Солдаты Господина Анну седлали верблюдов, наскоро запивали водой из родника здешний хлеб – странный хлеб, тягучий какой-то, но довольно вкусный – и вообще, собирались в дорогу. А Учитель, как ни в чём не бывало, капал в медный котелок цветные жидкости из крохотных стеклянных сосудов – настои горных трав, конечно – потом долил туда родниковой воды и протянул Принцу Элсу.

Кору и никуды… в смысле, телохранитель Принца Элсу, который не мужчина, переглянулись.

– Не бойтесь, – сказал Принц Элсу и улыбнулся. – От трав Ника мне всегда становилось легче. Честное слово, Кору, это не отрава.

И тем не менее, Кору взяла котелок и отпила незаметный глоток.

– Жива? – спросил Учитель, и рассмеялись все, кто оказался рядом, но Кору ни капли не сконфузилась, просто передала котелок своему Принцу.

А Учитель повернулся к Ри-Ё и сказал:

– Не хотел тебя будить до последней минуты. Знаю, что ты не спал полночи, верный страж. Видишь: всё в порядке.

Но оно было не очень в порядке. Темнокожий дикарь со своими косичками, бесстыжая пустынная нечистая сила которая незаметно прокрадывается мимо караулов и ходит среди ночи по ногам добрым людям, мазал бальзамом Ника колено улыбающейся Лотхи-Гро.

При свете он выглядел менее нечистой силой, чем ночью – но всё равно, если бы Ри-Ё, как лянчинцы, верил в пустынных демонов, сходу решил бы: вот, оно самое и есть. Нодди – настоящая дикарка, а этот – поддельный.

Про нори-оки Ри-Ё уже слышал от лянчинцев. Дикари, кочевники, живут в кибитках на колёсах, пасут коз, питаются какими-то убогими травами да козлятиной – грязь и варварство, конечно. Даже Нодди считает, что Лянчин – сплошной свет разума по сравнению с дикой жизнью в пустыне. А этот – он не на дикаря, а на аристократа был похож, красивым лицом, чистым и нежным, хоть и тёмным, и умными глазами, и гривой безупречно чистых волос, заплетённых в множество косичек, и осанкой как у князя…

Но у дикарей никаких аристократов нет.

Видимо, и вправду его учил отшельник святой жизни. Может быть, даже родич Учителя.

Ри-Ё ощутил нечто вроде ревности. Ну и оставался бы здесь, в горах, в скиту, или как это называется – а не лез бы в дела, к которым не имеет отношения.

– Это – Кирри, – сказал Учитель. – Сведущ в лечении ран, так что пригодится нам. Кирри, – сказал он по-лянчински, – это – Ри-Ё, мой друг. Он с севера, из страны, называемой Кши-На.

Кирри встал, вытирая с рук остатки бальзама и взглянул на Ри-Ё – восхищённо, никак не меньше.

– Ты расскажешь мне про северные города? – спросил с надеждой.

– Плохо говорить лянчинский, – отрезал Ри-Ё нарочито грубо, чтобы этот тип, сохрани Небо, не заподозрил его в смущении.

– Я быстро научусь вашему языку, – сказал Кирри, и не подумав обижаться. – Я быстро всему учусь. И ещё – я тебя понимаю.

– Ри-Ё, поговори с Кирри, пожалуйста, – сказал Учитель. – У него было не так уж много собеседников за последние годы.

Тут Уважаемый Господин Анну возмутился, что все сидят, как пришитые, вместо того, чтобы отправляться в путь, и верблюды поднялись с песка, а отряд за несколько минут выстроился в походный порядок – и верблюды Ри-Ё и Кирри оказались в этом строю достаточно близко, чтобы можно было разговаривать.

День ещё только начинался, и пустыня не успела раскалиться добела – Ри-Ё решил поговорить, раз об этом просил Учитель. И отвлёкся от разговора лишь, когда с удивлением заметил, что тени уже уползли под животы верблюдов.

Кирри – дикарь, аристократ, воспитанник знахаря – оказался куда более странным парнем, чем Ри-Ё подумал вначале. И интересным.

Начать с того, что невозможный лянчинский язык вдруг превратился в общее развлечение, в словесный спарринг, похожий на игру в шарады:

– Этот печной пусть…

– От «печь»? Испечь? Печёный хлеб? Север спёкся?

– Да. Пекло. Но я другое… Под ноги верблюд – как? Вот – то?

– Песок. Пусть?

– Путь. Да?

В этой детской игре Ри-Ё вдруг увидел столько родного – с поправкой на звук чужого языка – что вся досада на Кирри испарилась сама собой, и звать его нечистой силой перехотелось. И – всё-таки не был Кирри дикарём. Не бывает таких дикарей. И экзотическая красота, и небрежная изысканность манер, и речь – с изящным подтекстом даже в игре с еле понимающим язык, и недикарская сдержанность, и разум, отточенный в месте, очевидно, сильно отличающемся от козьего пастбища – всё это неизбежно вело в аристократию, в тот статус, который был высоковат даже для самого Ри-Ё.

– Ты умеешь писать? – спросил Ри-Ё, уточняя собственные ощущения.

– Что? Умею… что?

Верблюды шли размеренным неторопливым шагом – проверить показалось так просто… Ри-Ё протянул руку – и Кирри готовно подал ладонь, тёмную, но узкую и без мозолей, с ровными чистыми ногтями. Ну да, подумал Ри-Ё, дикаря издалека видно – и начертил на внутренней стороне его ладони знак «кей».

Руку ожидаемо отдёрнули с нервным смешком:

– Писать. Пишут на…

– На…

– На бумаге. И ещё на… – Кирри снова рассмеялся с беспомощным жестом. – Я не смогу это объяснить на лянчинском. И на нори-оки не могу. Только словами чужих.

– Чужих?

– Как Ник. Как Илья. Как другие, – странная улыбка. – Полубоги. Почти люди.

– Почти?

– Поговорим потом. Когда будешь хорошо понимать. Ты ведь будешь?

– Я буду, – «Я буду, – подумал Ри-Ё. – Вывернусь, но сделаю всё возможное, чтобы в беседе не было нелепых пауз. И выясню – что ты такое, что такое тот, отшельник в горах среди пустыни, и как ты представляешь себе, что за явление мой Учитель». – Давай дальше. Пишут…

– Слова? Словами? Послание? Письмо? Или…

– Что?

– Книги. В книгу. То, что видят. Сказку. Легенду…

Ты умеешь писать, думал Ри-Ё. Ты умеешь читать. Ты умеешь исцелять раны. Возможно, ты умеешь ещё что-нибудь, выше доступного простым смертным уровня. Что ты делаешь? Сочиняешь стихи? Разговариваешь с камнями? Предсказываешь будущее? Угадываешь прошлое? Чему тебя научили родичи моего Учителя?

– Ты воевал? – вдруг вырвалось у Ри-Ё.

Кирри чуть помедлил с ответом.

– Нет. Не успел. Я даже не дрался. Это плохо?

Ри-Ё отрицательно мотнул головой, думая, что кое в чём у него, пожалуй, есть преимущества: он дрался, он дрался по-настоящему, он – подтвердил сам себя. И ощутив-таки себя на высоте положения, Ри-Ё весь день был страшно занят. Он почти не замечал убийственной жары, забыл о воде, забыл о войне, забыл о союзниках – он учил лянчинский язык, он разговаривал с самым загадочным парнем из всех, кого ему приходилось видеть. И ещё: Ри-Ё был уверен, что нравится Кирри.

Вот этой живой статуэтке из тёмного матового стекла. Аристократу песков, владеющему тайным знанием. Нравится. Вполне достаточно, чтобы о многом забыть.

А Учитель только улыбался, когда Ри-Ё смотрел на него. И время неслось галопом, быстрее, чем неторопливые флегматичные верблюды. Местность вокруг потихоньку менялась: горный хребет уползал на северо-запад, пески плавно перешли в каменистую растрескавшуюся почву, почти такую же безжизненную, как пески – но на этой полумёртвой земле всё-таки кое-где виднелись деревья – с толстым прямым стволом и широченной, как зонтик, прозрачной кроной из бесчисленных тонюсеньких веточек, дающей прозрачную тень. Ри-Ё надеялся на спокойный вечер, когда отряд остановится на ночлег, когда можно будет отдохнуть от несносной дневной духоты, от верблюда, от пыли, забивающейся, куда только возможно – и под каким-нибудь предлогом приложить ладонь к ладони Кирри – вроде бы, ничего не собиралось происходить.

Но произошло.

Здесь, на плоской, как доска, равнине, видно было, сколько хватало глаз. И отряд, поднимающий пыльное облако и направляющийся как раз навстречу, Уважаемый Господин Анну и его люди заметили очень и очень издалека. Наверное, как и те, другие – не путники какие-нибудь, не странствующие торговцы с товаром, а целая армия, не иначе: приближающиеся всадники выглядели как тёмная волна, катящаяся по пустыне.

– Сейчас будет бой? – спросил Кирри, и Ри-Ё честно ответил:

– Не знаю.

Господин Анну остановил отряд. Принцы подъехали к нему ближе, и Принц Эткуру надменно сказал, что не пристало Львятам Льва опасаться в Лянчине кого бы то ни было, но Принц Элсу возразил, насколько Ри-Ё смог разобрать:

– Мне надо опасаться Льва Львов. Волки движутся со стороны Данхорета – кто знает, какой они получили приказ.

– Их больше, – сказала Кору. – Намного больше.

– Это мои люди, – сказал Господин Анну глухо. – Больше некому. Нам надлежит встретиться, к чему бы эта встреча ни привела.

Принц Эткуру вздёрнул подбородок, и в глазах у него загорелся злой огонёк, а Принц Элсу переглянулся с Кору, и было видно, что им хочется обняться, потому что они не знают, удастся ли им ещё когда-нибудь коснуться друг друга – только обстановка смущает. А Господин Л-Та и Дин-Ли просто смотрели вперёд, щурились от солнца и, видимо, ждали, к чему придут Принцы. Ждали спокойно – по крайней мере, так выглядели.

И Господин Анну махнул рукой, приказывая всем двинуться вперёд.

Вот тут-то те, другие, и подняли штандарты – свои, лянчинские штандарты, синие, с белой звездой и ещё какими-то знаками. А двое людей Господина Анну, которые сопровождали его ещё из Тай-Е, радостно завопили:

– Львёнок, командир, это же наш штандарт!

И Принц Элсу сказал:

– Что-то мне подсказывает, что они подняли бы знамя Прайда, если бы считали нас предателями.

А Господин Анну улыбнулся впервые с Хундуна и сказал:

– Это мой Хенту, вот что это. И просто удивительно, как мы вышли друг к другу, так точно и верно.

Тем временем тот, другой отряд приближался – и Ри-Ё увидел, кто у них в авангарде. Там и вправду был телохранитель Господина Анну, по имени Хенту, там были незнакомцы с суровыми лицами южных воинов – и ещё там были женщины. Впереди, вместе с Хенту и его боевыми друзьями, Ри-Ё увидел трёх лянчинских женщин в мужской одежде – «сестёр», «волчиц» – а среди них была женщина из Кши-На.

Вот что было самое удивительное.

Она ехала на боевом верблюде рядом с Хенту, светлокожая и светловолосая, в белой шёлковой рубахе и корсаже поверх неё, с платком, повязанным на бёдрах, как у женщин-солдат, как боевая подруга лянчинцев или символ их новой веры – и Дин-Ли за плечом у Ри-Ё радостно сказал:

– Госпожа А-Рин, вы видите, Вассал Ник?! Она обещала – и она здесь!

А Учитель молчал и смотрел во все глаза, будто Госпожа А-Рин упала в пустыню прямо с выгоревшего южного неба.