Глава одиннадцатая

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава одиннадцатая

Два дня Хинт и Юрий жили в доме Яна. Отдохнули, чуть-чуть окрепли, переоделись. На третий день рано утром Ян перевел их в сарай. Друг Яна, который должен был связать их с партизанским командиром, все еще не появлялся.

Ян перенес в сарай топчаны, соломенные матрацы, старые одеяла. Попросил Юрия не курить. Теперь, когда он набил карман крепким самосадом, это было тяжким испытанием. Но требование Яна было категорическим — Хинт следил, чтобы оно соблюдалось.

В сарае были дрова, заготовленные на зиму, силикатные кирпичи, купленные Яном до войны — он собирался строить новый дом, но теперь мысль об этом казалась ему смешной.

— На маленький дом хватит? — спросил он у Хинта, когда они вошли в сарай.

— Пожалуй, хватит, — ответил Хинт и начал подсчитывать, как будто ему действительно надо было сразу же приступить к кладке дома Яна.

Но Ян махнул рукой, сказал Хинту:

— Не забивайте себе голову этим, отдыхайте.

— Вот тебе целая библиотека, — развеселился Юрий, когда Ян ушел, — читай эти камни с утра до вечера.

— Нет, Юрий, — ответил Хинт, — эти камни читать нельзя — на них ничего еще не написано.

Они легли на топчан и сразу же заснули. Но Хинт вскоре проснулся. Он уже привык к чуткому сну, и любой шорох настораживал его. Кто-то прошел за стеной сарая, залаяла собака в соседнем дворе, и все стихло.

Хинт лежал и смотрел на сероватые кирпичи. Многие из них были с отбитыми краями, трещинами, в стороне лежали половинки или «половняк», как привык говорить Хинт. Он поднял половинку кирпича, без видимой цели начал считать трещины. «Какая-то труха, а не кирпич», — подумал он.

Потом Хинт подошел к штабелю, выбрал наиболее сохранившиеся прямоугольники — без щербинок и трещин, отложил их в сторону, в другую сторону перенес поврежденные камни — словом, произвел основательную сортировку кирпича. В нем вновь пробудился строитель. Ему было приятно и радостно перекладывать кирпичи — будто вот-вот начнется кладка нового дома. И опять, как до войны, он с гордостью будет со стороны наблюдать, как в его, им построенный, дом будут переезжать возбужденные, радостные люди.

Хинт так увлекся сортировкой, что не сразу заметил возникшую перед ним горку битых камней, тех самых, которые он определил коротким словом «труха».

«Почему люди не могут научиться делать прочные силикатные кирпичи?» — не раз спрашивал Хинт своих профессоров в институте, более опытных мастеров и инженеров, которые вместе с ним строили дома в Таллине.

«Это не такая простая штука», — отвечали ему.

Эта же мысль о прочности силикатного кирпича возникла у него теперь, когда он сидел с Юрием в сарае. Конечно, можно было отмахнуться от этой мысли, сложить кирпичи в штабель, лечь на топчан и ждать, как сказал Ян.

Хинт так и поступил.

Но то ли потому, что впервые Хинт остался наедине с кирпичом на бесконечно тянувшиеся дни и ночи, то ли потому, что никто не торопил его — «давай, давай кончай дом, не тяни», — мысль о прочности силикатного кирпича не давала ему покоя.

И вот на второй или на третий день своего вынужденного ожидания в сарае Хинт мысленно сопоставил два каменных осколка — кирпичный, лежавший перед ним, и тот, который он нашел в часовне, а потом бросил в лесу, целясь в неожиданно появившуюся белку…

В сущности, эти камни были изготовлены из одних и тех же материалов — извести и песка. Почему же в одном случае — в старой часовне — известь и камень держатся столетиями, приобретают крепость гранита, а в другом — силикатном кирпиче — быстро разрушаются или, во всяком случае, во много раз слабее самого обычного красного кирпича?

В то время у Хинта не было ни книг, ни необходимых расчетов и даже самых элементарных технологических знаний. Но мысль эта показалась ему увлекательной.

Он вспомнил прочитанную книгу о графите. Алмаз и графит состоят из одних и тех же атомов углерода, но алмаз является пределом прочности, а графит чуть ли не пределом мягкости. Может быть, и здесь Хинт имеет дело с такого рода явлением? Все зависит от степени давления и температуры, при которых образуются графит и алмаз. Но ведь раствор, скрепивший камни старой часовни, и силикатный кирпич сделан одним и тем же способом — люди смешивали известь и песок. В чем же дело?

— Чем ты занят? — спросил Юрий, когда увидел Хинта, склонившегося над кирпичом.

— Вот собираюсь строить дом, — ответил Хинт.

— Ты шутишь? Мы в конце концов уйдем отсюда.

— Понимаешь, — сказал Хинт уже серьезно, — с довоенных лет меня интересует, почему силикатный кирпич нельзя сделать более прочным. Посмотри — разве из этого можно строить дом?

— Что ж, я отправлюсь к партизанам без тебя.

— Тебе не кажется, Юрий, что, когда война закончится, люди больше всего будут интересоваться кирпичом, а не бомбами?

— Мне это не кажется, — ответил Юрий, — вряд ли люди когда-нибудь удовлетворятся кирпичом. Им всегда нужны будут бомбы.

— Ты врожденный милитарист, — пошутил Хинт и бросил свой кирпич.

Потом они весь день готовились к ночному походу, и разговор о кирпиче больше не возобновлялся.

Но даже на многострадальных дорогах войны Хинт иногда возвращался к тому, что он называл «загадкой песка и извести». Правда, в таких случаях ему казалось, что в первой же технической библиотеке ему предложат научный труд, в котором загадка эта будет разъяснена с исчерпывающей точностью. Но в лесах и на пустынных островах, где в военные годы приходилось жить Хинту, не было технических библиотек.

И все чаще Хинт думал примерно так. Неужели мир только и ждал того, чтобы сын капитана дальнего плавания с острова Саарема, молодой инженер-строитель, попал в фашистский лагерь, бежал из него, а во время побега поразмыслил над истинами, которые всем были известны? Если бы открытия, полагал Хинт, совершались так просто и легко, все тайны природы были бы давно разгаданы.

Именно эти мысли играли роль ушата холодной воды, когда Хинт вернулся домой после войны. «Не будь смешным», — говорил он себе. Мало того — его брат Ааду, который в то время был председателем рыболовецкого колхоза, легко убедил Иоханнеса переехать в рыбачий поселок, вспомнить о привязанности к морю многих поколений Хинтов. В конце концов, на острове Саарема рыбаки пользовались не меньшим уважением, чем строители. Если писатель Ааду Хинт стал председателем колхоза, то почему бы инженеру Иоханнесу Хинту не приобрести профессию дедов — мастера лова? У кирпича появился серьезный конкурент — рыбачья шхуна. Она уносила Хинта в море, где и в штилевые дни и в штормовые люди в солдатских плащ-палатках (брезентовых костюмов еще не было) ловили балтийскую сельдь.

Но случилось так, что «зов предков» не нашел отклика в душе Хинта — романтическая, хоть и очень трудная жизнь среди морских просторов не вытеснила воспоминаний о сладостном чувстве строителя, превращающего штабеля кирпичей и бетонных конструкций в новый добротный дом.

У каждого человека, увлеченного какой-нибудь идеей, наступает момент, когда он уже не может сдерживать бушующие в нем страсти. Они помогают ему сделать жизненный выбор и даже определяют этот выбор.

Так случилось с Хинтом.

Совершенно неожиданно для всех, кто отдавал должное его рыбачьим успехам, а в какой-то мере и для самого себя, Хинт уехал в Таллин. Он еще точно не знал, что он будет делать, но не сомневался, что вернется к строительным делам.

В это время у Хинта произошла встреча, которая в известной мере помогла ему сделать свой выбор.

Хинт встал, поворошил палкой пепел угасшего костра и, как мне показалось, без видимой связи с историей побега сказал:

— С тех пор я вынужден всегда думать о «подводных рифах». Они появляются именно там, где их как будто не должно быть. Но такова жизнь. Вы в этом сами убедитесь. А теперь у меня есть еще одна разумная мысль: наперекор белой ночи идти спать.

С той ночи, когда я впервые прикоснулся к тайне песчинки, хоть еще ничего о ней и не узнал, когда волшебный мир первооткрывателя предстал передо мной во всем своем волнующем и неразгаданном очаровании, прошло больше года. Я встречался с Хинтом в Таллине и Москве, иногда становился его безмолвной тенью и ездил с ним по его силикальцитным делам, а чаще всего был слушателем и секретарем.

За это время я узнал о Хинте самые противоречивые истории. Как это почти всегда бывает, суждения о нем тоже были самыми противоречивыми. То говорили мне, что Хинт мягок и сдержан, то уверяли, что он человек жесткий и вспыльчивый, то называли его неуживчивым, то обаятельным и привлекательным, то напористым, то робким, то шумливым, то тихим — словом, были люди, которые приписывали ему все человеческие пороки, были и те, кто восторгался только его добродетелями. Но все, решительно все, называли его талантливым и признавали его жизнь трудной.

По-видимому, Хинт знал об этих характеристиках и относился к ним с философским спокойствием. Будто речь шла не о нем, а о ком-то другом, постороннем.

— Ничего не поделаешь — каждый судит по-своему.

В какой-то мере он даже оправдывал тех, кто судил «по-своему».

— Представьте себе, — говорил Хинт, — что я обнаружил еще один «подводный риф» и силикальциту грозит опасность. Я иду в строительное ведомство, скажем, к начальнику отдела, привыкшему к тихой, размеренной жизни. Происходит первое столкновение — ему кажется, что самое главное дело для государства то, которое ему накануне или только что поручил его начальник, а я считаю, что самое главное — силикальцит. Но это еще не все. Не добившись ответа от начальника отдела, я попадаю к министру или к его заместителю. Конечно, с точки зрения некоторых людей я не очень приятный субъект…

Я, конечно, сочувствую Хинту. А он рассказывает о новых столкновениях, но я перебиваю его.

Не будем забегать вперед. Продолжим наше путешествие по его жизненному пути. Пройдем по следам его открытия, прикоснемся не только к его славе и успехам, но и узнаем о его ошибках и поражениях. И кто знает, может быть, тогда и мы с вами, читатель, тоже сможем судить о Хинте «по-своему».