ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой настало время рассказать об окрестностях, а также о некоторых событиях, происходивших в этих местах в разные годы

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой настало время рассказать об окрестностях, а также о некоторых событиях, происходивших в этих местах в разные годы

В старинный Радонеж под жаворонков пенье

Иду с котомкою дорогой без дорог…

Павел Радимов. Радонеж

Карета с императорским гербом, мчавшаяся из Троицкой лавры в Москву и свернувшая, как мы теперь знаем, в Богословское-Могильцы, была для этой дороги не такой уж и редкостью.

С давних времен шли по ней пешие и конные, чтобы получить благословение у Сергия, а позже у тех, кто сменил его в лавре. Рос монастырь, росла слава о нем, и написал знаменитый путешественник Павел Алеппский: «Этот монастырь не имеет себе подобного не только в стране Московской, но и во всем мире».

Но это он написал в семнадцатом столетии, а уже за двести лет до того во всех уголках Московского княжества знали о Троицкой обители. На ее порог ступил великий князь Дмитрий, прося у Сергия благословения на битву, после которой отныне и навечно будет зваться он современниками и потомками — Дмитрием Донским. Многие версты шел он обратно из обители пешим, и ратники его тоже вели в поводу коней, а замыкали шествие, потому что не обременяли себя суетной мыслью приблизиться к князю, Иересвет и Ослябя — послушники обители, «из коих первый, — как пишет Н. М. Карамзин, — был некогда боярином брянским и витязем мужественным».

Видела эта дорога и Ивана IV, торопившегося в бессчетный раз отмолить кровавые свои грехи, за которые и был он повсеместно прозван Грозным, видела «тишайшего» царя Алексея Михайловича.

Видела юного Петра, мчавшегося в лавру, чтобы укрыться за стенами ее от подосланных сводной сестрой Софьей убийц.

Многих видела эта дорога — и пеших и конных, и давно уже не в диковинку были ей кареты с царским гербом…

70 верст от первопрестольной до лавры — за один день не доедешь, тем более что путь на богомолье следует совершать, пребывая в молитвах и благочестивых раздумьях. И потому встали у дороги дворцы для знатных особ, где могли бы они передохнуть и набраться сил для дальнейшего шествования к святым местам.

Один такой дворец был в Софрине, это всего в трех верстах от Могильцев.

В духовной грамоте удельного верейского князя Михаила Андреевича упоминался Иван Сафарин — «сурожский гость» (крымский купец), человек предприимчивый, независимый и богатый. Шутка сказать, сам князь Михаил задолжал ему немалые деньги — «пятьдесят рублев, без трех рублев, да без двух грдвен», каковую сумму, будучи человеком порядочным, а еще пуще того боясь загробного наказания за неотдачу долга, и указал князь в своем завещании.

В XVII веке стало Сафарино «государевым дворцовым селом». К концу века село отдали боярину Федору Салтыкову, дочь которого Прасковья вышла замуж за царя Ивана Алексеевича, старшего брата Петра. Позже село снова переходит в казну, вернее, приписывается к собственным вотчинам императрицы Елизаветы Петровны. Она бывала здесь у своей тетки царицы Прасковьи, приезжала с двоюродной сестрой Анной — будущей императрицей Анной Ивановной.

За 1728 год сохранилось известие о пешем походе цесаревны на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Шла она по 5-10 верст, потом останавливалась на отдых в роскошном шатре. «Привал» продолжался и день и два. Елизавета каталась верхом, ездила на соколиную охоту, а то вдруг, потеряв интерес к предстоящему богомолью, садилась в карету и возвращалась в Москву. Но там снова ее посещала охота побывать у угодников, и наследницу престола опрометью везли на прежнее место… Сохранились любопытные документы о приезде Елизаветы в Софрино в 1742 году — первом, как стала она государыней всея Руси!

В дворцовую контору поступило паническое донесение о том, что «в селе Сафарине пива, полпива, штей и к заготовлению оного солодов, и меду сырцу, и хмелю, и листы, и прочих к тому припасов и посуды, и кому б оное варить, пивоваров, и полупивоваров, и медоваров, и мясников никого не имеется, тако ж ситов, ливеров, насосов, бутылок, и корешков, и муки крупчатой, и масла всякого, и огородных, садовых к столу никаких овощей также не имеется, а равно и денег в вотчинной канцелярии нет».

Неторопливая, заевшаяся на казенных хлебах контора обычно на все бумаги реагировала одинаково: пусть вылежатся… Однако ж в данном случае проявила прыть неимоверную. Все требуемое было тотчас же отправлено специальным обозом, которым верховодил мундшенк (это значит — отвечающий за кормление двора в пути) Степан Загоскин. Тогда же архитектору Михаилу Земцову было поручено исправить в постройках обветшавшие части.

Нам не посчастливилось отыскать документы, в которых были бы увековечены подробности торжественного въезда Елизаветы в Софрино, но представить себе царский поезд мы можем легко, потому что дошло до наших дней свидетельство дипломата Адольфа Лизека. Оно написано, правда, несколько раньше, но в нем дан надолго сохранившийся ритуал подобных выездов.

«Впереди шли 250 скороходов без музыки и барабанного боя, неся в руках поднятые вверх бичи, блестевшие золотом. За ними везли в крытых телегах запасную казну, образа, оружие, постели, платье царя, царицы, царевичей и царевен, белье и принадлежности царской мыльни; в так называемую поборную телегу складывались подносимые государю дорогие вещи. В прочих запасных телегах уложены были разъемные столы, разъемные кровати, стулья резные и другая домашняя утварь… За царевым поездом следовал царицын; свита царицы также отличалась многочисленностью и великолепием».

За свою многовековую историю Софрино сменило немало владельцев. Фамилии одна громче другой: Салтыковы, Головкины, Ягужинские… Полководцы, дипломаты, обладатели высших чинов Российской империи…

Многие из них могли быть близкими знакомыми князя Гагарина не только по соседству усадеб, но и по службе при дворе. Один из графов Головкиных отметил в своих записках глубокий ум князя, но тут же счел необходимым добавить, что Гавриилу Петровичу присуща была столь же глубокая безнравственность. Это тоже, как и у Ростопчина, — вдогонку, на тот свет, запоздалая месть за умение князя выкручиваться из самых щекотливых положений, за то, что закрыл глаза на более чем двусмысленное положение семьи сына. В свете прямо говорить то, что думаешь, принято не было — заметки писались для сведения потомков…

Последней владелицей Софрина стала Варвара Николаевна Ягужинская. Тут переплелись несколько дворянских родов. Сама Варвара Николаевна в девичестве — Салтыкова, ее муж — генерал-лейтенант * Сергей Ягужинский, сын Павла Ягужинского, одного из ближайших сподвижников Петра I («Если что Павел осмотрит, то это так верно, как будто я сам видел», — говаривал Петр). В отличие от Салтыковых Ягужинские древностью похвастаться не могли. Павел Иванович был сыном органиста лютеранской церкви в Старых садах на Покровке. Своей смышленостью он понравился Александру Даниловичу Меншикову и благодаря ему попал в царский дворец — история в петровские времена обычная.

Когда А. С. Пушкин писал историю Петра I, он захотел быть представленным графине. «Я не делю общества с рифмачами и писаришками», — надменно ответила Варвара Ягужинская. Ей возразили, что Пушкин принадлежит к одной из древнейших дворянских фамилий. На это, нимало не смутившись, графиня ответила, что если бы он не был прикосновенен к писательству, то она охотно бы приняла его и добавила: «Он напечатает то, что я могла бы ему сообщить или рассказать, и бог знает, что из этого может выйти».

Досадно, конечно, что из-за каприза старой графини не побывал Пушкин в описываемых нами местах.

Но с какой все-таки стати Ягужинская, аристократка до кончиков ногтей, заговорила вдруг языком гоголевского городничего?

Помните? «Разнесет по всему свету историю» — и далее разные бранные слова одного пошиба с графинпным «писаришкой»…

В. В. Вересаев, из чьей книги «Спутники Пушкина» заимствован этот эпизод, приводит вот какой довод Варвары Николаевны: «Моя бедная свекровь умерла в Сибири с вырезанным языком и высеченная кнутом, а я хочу спокойно умереть в своей постели в Сафарине».

Вторым браком Анна Ягужинская, свекровь Варвары Николаевны, вышла замуж за Михаила Петровича Бестужева-Рюмина, русского дипломата, проведшего большую часть жизни за границами России.

Более известен его младший брат — Алексей Петрович, сенатор, главный директор над почтами и, наконец, канцлер, на протяжении более полутора десятка лет ведавший внешней политикой России.

«У него нет недостатка в уме, он знает дела по долгому навыку и очень трудолюбив; но в то же время надменен, корыстолюбив, лжив, жесток…» — так характеризовал его в своих «Записках о России» генерал Христоф Манштейн. Что ж, все эти качества не раз помогали великому канцлеру искусно добиваться поставленных целей и с немалой пользой для себя выходить из всех подстроенных ему интриг. Но противная партия не оставляла мысли свалить могущественного соперника, и этой ни на день не утихавшей борьбе была принесена в жертву жена старшего брата…

В самом начале своего царствования Елизавета вернула Алексея Бестужева-Рюмина из ссылки, куда он был отправлен императрицей Анной Леопольдовной, облекла своим доверием и осыпала милостями. Дальновидные противники графа сразу же взялись за дело. Вскоре был раскрыт заговор против новой императрицы, активной участницей которого назвали Анну Ягужинскую и легко убедили Елизавету в тайных пружинах ее активности: вознамерилась-де выручить попавшего в жестокую опалу брата своего, бывшего вице-канцлера Михаила Гаврииловича Головкина.

(«Все это сущая неправда», — напишет много лет спустя, на полях одной из французских книг, где излагалась эта история, Екатерина II. Вся вина Ягужинской, по ее словам, заключалась в том, что в доме «говорили несколько несдержанно об Елисавете, эти речи были ей донесены…».)

Нетрудно догадаться, сколь многого ожидал Александр Сергеевич от знакомства с архивом Салтыковых, Головкиных, Ягужинских и Бестужевых-Рюминых! Как был огорчен (а зная Пушкина, можно предположить, что взбешен!) оскорбительным отказом графини!

Современники писали о ней, как о «сложной натуре». (Вересаев в сердцах просто напишет — глупа!)

Но, возможно, некоторым оправданием этому эпизоду послужит тот факт, что, как выяснилось несколько позже, графиня уничтожила домашний архив, предав однажды огню все, что могло поведать о взлетах и падениях, о страстях и низких интригах, о сладости побед и горечи поражений многих знаменитых людей российской истории. Сказать об этом посторонним людям было, видимо, по понятиям графини, явным неприличием, и она отделалась грубостью, надеясь, что после этого у Пушкина пропадет охота завязывать с нею знакомство.

Она дожила до весьма преклонного возраста, умерла, как и желала того, в своей усадьбе, и похоронена в подклети софринской церкви. Графиня была бездетной, и род на ней пресекся. Побывавший вскоре в этих местах историк А. А. Мартынов написал, что «дом пришел в полное обветшание, в коробовых и стрельчатых сводах образовались разъедины, оконца перебиты и все обветшало и валится».

И, верный правилу не рисовать своих героев одною краской, добавлю, что еще в 1833 году Ягужинская, к великому неудовольствию окрестных помещиков, освободила своих крестьян — «вечно на волю в звании свободных хлебопашцев».

И раб судьбу благословил…

До нашей поры сохранилась в местной церкви чугунная доска, надпись на которой подробно повествует об этом деянии:

«В 1833 году с высочайшего утверждения сие село Сафарино с деревнями Клиниковой и Бурдаковой в числе 273-х мужского пола душ отпущены вечно на волю в звании свободных хлебопашцев с большим количеством земли, на коей находится хороший строевой лес, и вся дача изобилует прекраснейшими пажитями, лугами и лесами, а крестьяне находятся теперь в отличном благосостоянии».

Поблизости от Софрина еще одно древнее село — Братовщина. Оно тоже стоит на дороге к лавре, а значит, тоже не было обойдено царским вниманием. Здесь московское духовенство и бояре встречали в 1613 году возвращавшегося с богомолья первого из Романовых — Михаила. А Елизавете Петровне эти места настолько приглянулись, что повелела она построить здесь деревянный дворец, а «в нем было 27 комнат и трое сеней». Вообще же у Елизаветы было несколько путевых дворцов на Троицкой дороге.

В 1775 году Братовщину вместе с многочисленной свитой посетила Екатерина II. Из всех остановок в пути Братовщина понравилась ей особо. Дав себе зарок бывать здесь как можно чаще, императрица повелела строить новый дворец, но скоро охладела к этой затее, и дальше закладки фундамента дело не пошло. А елизаветинский дворец стоял еще долго. За ним был разбит большой сад в голландском вкусе с галереями и беседками… «Теперь от всего этого и следов не осталось», — горестно констатировал в своей книге «Седая старина Москвы» (она вышла в 1893 г.) известный тогда писатель Иван Кондратьев. Он не совсем прав, следы найти можно. В 1815 году неизвестным нам зодчим построена была в Братовщине церковь. При ее возведении был использован камень разобранного за ветхостью путевого дворца Елизаветы Петровны.

Местные предания, как это часто водится, затейливо переплели быль с небылью, легко переставили даты, и в одном из своих стихотворений поэт Герман Валиков (уроженец этих мест, он умер в 1981 г. и похоронен в Радонеже) пересказал легенду о том, как проезжавшая здесь Екатерина II поднялась на невысокий холм…

И на холме сказала она: «Ой», —

Такая даль открылась, так широко,

С такой беспечной резвостью барокко

Вилась река слепительной каймой…

И записать велела, попросив

Потемкина к себе и чаю с ромом,

Здесь, над рекой, дворец поставить скромный —

Без лишнего… Лишь был бы он красив.

С тем и в карету, и своим путем…

А к вечеру была в первопрестольной

И, встреченная шумом колокольным,

Забыла о желании своем!

А тем же летом камень завезли.

Сто лет лежал и провалялся б двести,

Каб мужички на вольном этом месте

Церквушку из него не возвели…

И еще об одном придорожном селе надо хоть и коротко, но сказать: о неоднократно упомянутых на этих страницах Талицах.

Старинные путеводители указывают, что Талицы е Могильцами рядом. И не один из этих путеводителей не обходит талицких достопримечательностей: часовню и пещеру. Часовню можно видеть и сегодня, она у самой дороги. От нее немного осталось. Полы проломаны, старые двери заложены, только по массивным петлям, навечно врезанным в неподатливый камень, можно догадаться, где были эти двери. Новый вход проломан кое- как, без усердия, пролом зияет зазубренными неровными краями… Вместе с Татьяной Германовной Софьиной, работающей и живущей в Могильцах, неутомимой собирательницей Могильцевского музея, бродили мы по утлым дощечкам, перекинутым над подвалами в часовне, дотягивались до ржавых труб, то ли газа, то ли водопровода, и все гадали: что же было здесь до недавнего времени — кустарный цех какой-нибудь, контора? Оказалось, ни то, ни другое. В часовне многие десятилетия жило несколько семей. Получили ордера и выехали не мешкая, не забыв, правда, при этом захватить все мало-мальски пригодное для хозяйственного обзаведения на новом месте. Их винить трудно: постылым и неуютным было для этих людей долгое житье в холодной каменной часовне, и никогда не помянут они ее добрым словом. Ну а местное начальство? Так и отдаст оно это древнее здание дождям, снегу и ветрам на растерзание?

Некогда на месте каменной часовни стояла деревянная. Служителем при ней в начале прошлого века был монах Махрищского монастыря Антоний. Но он не только присматривал за часовней, а девять лет денно и нощно копал пещеру — ее вход был как раз напротив часовни, через дорогу. Кончил работу, выполнил, видно, данный себе обет и умер. И был похоронен в часовне. В конце XIX века вместо деревянной часовни соорудили каменную, и могила монаха осталась под нею. Теперь и следов от нее нет.

Что касается пещеры, то тут тайна для меня и великое недоумение.

Старые путеводители про пещеру упоминают, но как- то вскользь, чувствуется, что никакими подробностями авторы этих путеводителей не располагали. И от года к году — все короче упоминания, все глуше, вроде уже не достоверный факт, а еще одно местное предание…

Николай Михайлович Карамзин в своих «Исторических воспоминаниях и замечаниях на пути к Троице и в сем монастыре» пишет, что «маленькая деревня Талица в 9 верстах от Братовщины замечена мною по любопытной встрече».

«Любопытная встреча» — со столетним стариком нищим, который поразил писателя философским складом ума. Ничего другого автор в Талицах не приметил… Останавливались на пути в Троицу Н. М. Языков и М. П. Погодин. Языкова разочаровал ночлег на местном постоялом дворе, по поводу чего он разразился следующим стихотворным экспромтом:

Потом в избе деревни Талиц,

Где дует хлад со всех сторон,

Где в ночь усталый постоялец

Дрожать и жаться принужден.

Вполне возможно, что мысль увековечить Талицы родилась у Языкова не столько от испытанных им неудобств, сколько из желания отдать дань традиции: как свидетельствуют современники, все стены постоялого двора были исписаны любителями изящной словесности.

Современные книги о Подмосковье про пещеру и часовню не упоминают вовсе. А главное, и людская память, столь охочая всегда до всевозможных таинственных историй, пещеру достойным для себя объектом не сочла…

Обходили мы с Татьяной Германовной местных стариков, расспрашивали про часовню, про пещеры. Про часовню говорили, называли фамилии тех, кто в ней жил последние годы, показали «святой колодец» у часовни — и теперь еще из него берут воду, но больше для полива: потеряла вода отменный свой вкус… А как дело доходило до пещер — разводили старики руками: ну, был, вот туточки примерно, вход, но заложили-то еще когда!

— И никто вход не распечатывал?

— Не! Мы, еще когда молодыми были, так и рядом не ходили! Бывало, кто из озорников толкнет девчонку к тому холму, она вижжыт! Страсть!

Удивительным каким-то беспамятством запечатана Антониева пещера!

Ну, много ли, скажите, в ближнем Подмосковье таких рукотворных подземелий? А вот надо же: сколько лет ходят мимо люди, едут автобусы с экскурсантами — и никому в голову не придет сделать здесь привал. А впрочем, зачем его делать? Часовня — в небрежении, подобное и в других местах можно поглядеть, про пещеры кто знал — забыли, а кому положено любопытствовать по этой части — не любопытствует. Вот только и гордости у Татьяны Германовны Софьиной, что пересняла она со старинной литографии вид этой часовни и пещеры лет, примерно, сто назад и собирается поместить эти снимки в могильцевском музее.

Очень хочется поведать и про другое ближнее село — Царево, где стоит чудная церковь, в архитектуре которой сразу же видна рука зодчего школы великого Василия Баженова. Некоторые приписывают авторство ученику Баженова Ивану Васильевичу Еготову, но полной уверенности здесь до сей поры нет.

А деревня Голыгино? Уже в наше время, в 50-х годах, известный ученый-искусствовед Михаил Андреевич Ильин услышал от встретившейся ему старушки абсолютно достоверную, как она уверяла, историю. Сначала старушка поинтересовалась:

— Ночью не приходилось вам по дороге тут на Москву ехать?

— Нет, а что?

— Вот какое дело. Здесь при царе Петре схватили отца и сына Хованских, что стрелецкий мятеж подняли против царя. Да головы им тут и отрубили без суда. Так вот, ежели ночью в полночь ехать по Ярославской дороге на Москву, то выходят они оба на шоссе, держат свои отрубленные головы в руках и просят засвидетельствовать в Москве, что казнены они безвинно.

Так преломилась в легенде истинная история о том, как, обеспокоенная доносом на князя Ивана Хованского, будто замышляет он свергнуть Романовых, чтобы самому утвердиться на русском престоле, коварная и решительная царевна Софья позвала 17 сентября 1685 года на свои именины в здешний путевой дворец в числе многих гостей и Хованского с сыном. Но к нметшиному столу Ивана и Андрея Хованских привели уже связанными. В тот же день их и казнили. Пересказывая историю, И. К. Кондратьев считает необходимым закончить ее следующим образом: «Страшное предание не мешает, однако, Голыгину быть чрезвычайно живописным…»

А как не сказать про древний Радонеж? Это ведь сюда переехал с родителями из-под Ростова Великого отрок Варфоломей, будущий основатель монастыря Сергий, прозванный в народе Радонежским, неутомимый радетель о единстве русских земель и долгом мире на этих землях.

К слову сказать, многолетний владелец Абрамцева Сергей Тимофеевич Аксаков считал это село главным в округе и письма Николаю Васильевичу Гоголю помечал так: «1845. 22 ноября. Радонежье».

Об этих и многих других местах, селах и деревнях, вставших с незапамятных времен по обочинам широкой дороги, что вела в Троице-Сергиевский посад и дальше — на Ростов Великий и Ярославль, можно рассказывать долго. Но «разве можно исчерпать все то, чем высказывала и высказывает себя культурная зиждительность, исходящая от Лавры?» — вопрошал в одном из писем 1918 года живший тогда в этих местах русский философ Павел Флоренский. И полностью согласившись с ним, скажем далее его же словами: «Рискуя или распространиться на целую книгу, или же дать сухой перечень, не будем продолжать далее и на сказанном остановимся…»

Но, прежде чем вернуться к биографической канве Могильцев, выскажем вот какую мысль. Могильцы и окружающие это село места давно достойны быть отмечены на литературной карте Подмосковья. Доказательства относительно Могильцев мы уже приводили, но не одни Могильцы оставили свой след в истории российской словесности! В Воздвиженском в последние десятилетия XVIII — начале XIX века жил Николай Михайлович Шатров — стихотворец ныне совсем забытый, а в свое время довольно популярный. Поэт, драматург и издатель Сергей Глинка писал о нем так: «Русское слово, славянское наречие и природа — были его наставниками».

Н. М. Шатров на двадцать лет моложе Гагарина, но общая страсть к литературе вполне могла их сблизить.

Непосредственно соседями Гагарина по имению были, как сообщает один из старых путеводителей, владельцы Спасского *, помещики Майтовы. Эта фамилия нам бы ничего не говорила, если бы… не вкравшаяся в путеводитель опечатка: на самом деле речь идет о семье Майковых. Из этого разветвленного дворянского рода вышли известный поэт Аполлон Николаевич Майков, литературный критик и публицист Валериан Николаевич Майков, историк литературы Леонид Николаевич Майков. А одна из ветвей рода подарила нам Василия Ивановича Майкова — драматурга, поэта и баснописца XVIII столетия. О нем тепло отзывался А. С. Пушкин, его коротко знавал князь Гагарин…

А теперь вновь вернемся к обновленным стенам старинной церкви Иоанна Богослова.

* По другим документам — генерал-поручик.

* Ныне Спасское вошло в черту поселка Зеленоградский.