Русский язык как картина мира

Что такое язык? По каким законам развивается?

И какую картину мира рисует, часто удивляя своего создателя? Эти и другие вопросы, связанные с языком, обсуждались за "круглым столом" на радио "Свобода".

С любезного разрешения радиостанции мы печатаем сокращенный письменный вариант разговора.

В нем принимали участие: Виктор Живов, доктор исторических наук (Институт русского языка РАН); Владимир Плунгян, доктор филологических наук (Институт языкознания РАН); Алексей Шмелев, доктор филологических наук;

Ирина Левонтина, кандидат филологических наук (Институт русского языка РАН); Екатерина Рахилина, доктор филологических наук; Валентин Выдрин, доктор филологических наук (СПб, Европейский университет). Использованы также материалы из книги Бориса Успенского "Краткий очерк истории русского литературного языка (XI — XIX вв.)".

Ведет "круглый стол" Анатолий Стреляный.

Михайло Ломоносов

Слом, совершенный Петром

Анатолий Стреляный: — Слом, переворот, совершенный Петром I, касался также и языка. С XVIII века литературный труд перестает быть церковным делом. Авторам строго приказано излагать свои мысли не "высокими словами словенскими", но "простым русским языком". Русские были срочно переодеты в европейское платье, их учили не только писать, но и говорить по-новому.

Виктор Живов: — Петр сам об этом пишет — он создает гражданское наречие, противопоставленное традиционному книжному церковнославянскому языку, который при Петре уже начинает восприниматься как клерикальный. Тогда и появляется наименование "церковнославянский", до этого никто не говорил о славянском как о языке церковном, поскольку он — язык всей культуры, другого языка нет. Но создание гражданского наречия — проблема, которая до сих пор решается, скажем, филологами Академии наук и их кругом. Они постоянно сталкиваются со скудостью возможностей этого гражданского наречия. И не могут не пользоваться средствами традиционного книжного языка. Это продолжалось, возможно, до второй половины 30-х — начала 40-х годов XVIII века. Тогда, видимо, русские филологи, такие как Тредиаковский и Ломоносов, осознают, что это путь надуманный, неестественный и прежде всего не европейский.

Европейские культуры этого времени стремятся к национальному языку, который выполняет все функции: на этом языке проповедуют, пишут религиозные трактаты и ученые сочинения, на этом же языке пишется беллетристика, письма и ведется разговор. А тут, оказывается, есть специальный гражданский язык, а для духовных дел — старый книжный, который выделен как специальный церковный. И тогда гениально начинает Тредиаковский, подхватывает Ломоносов. В результате их усилий оказываются слитыми эти два источника, и вдруг вместо той бедности языка, на которую жаловались в конце 20-х — начале 30-х годов XVIII века, появляется поразительное богатство, и Тредиаковский и Ломоносов пишут уже о том, как русский язык отличается от всех прочих европейских своим удивительным изобилием и как он противостоит в этом отношении новым европейским языкам и схож лишь с классическими — с греческим и латынью. Эта перемена совершается буквально в полтора десятилетия.

Анатолий Стреляный: — Замена церковнославянского языка обычным бытовым разделила культурное общество на сторонников и противников реформы, на архаистов и новаторов. Славянофил Шишков писал: "Если словенский язык отделить от российского, то из чего же сей последний состоять будет, разве из одних татарских слов, как то: лошадь, кушак, колпак, сарай; да и с площадных и низких, как то: калякать, чечевица, да из чужестранных, как то: гармония, элоквенция, сериозно, авантажно и прочее".

Владимир Плунгян: — Все мировые языки, и английский, и русский, и испанский, - это языки, которые колоссально заимствовали из мировой языковой копилки, причем не отдельные слова, а системно. Язык не может не заимствовать, это неизбежно. В каком-то смысле языки, которые ничего не заимствуют, очень скоро обедняются, становятся ограниченными, а это значит, что их используют лишь в ограниченной сфере, они выполняют меньше задач. Любой живой язык с заимствованиями прекрасно справляется — он их переваривает. Проходит сколько-то лет, столетий, и заимствования просто нельзя узнать. Сейчас все понимают, что "компьютер" или "менеджер" — это заимствования, они и живут в языке на правах полуиностранцев, и им совершенно ни к чему от своего иностранного происхождения отказываться, у них "работа" такая — быть иностранцами. Но есть масса слов, про которые только специалист может знать, что они когда-то были заимствованы.

Образец гражданского письма петровского времени

Заимствования

Владимир Плунгян: — В русском языке есть очень древний слой — заимствования из готского языка (германская группа), кстати, это мертвый язык. Готы, которые в свое время внесли вклад в разрушение Римской империи, потом исчезли с исторической арены. Но в свое время у них были довольно интенсивные контакты со славянами, эти контакты оставили такие слова, как: "стекло", "блюдо", "хлеб", "хлев", "изба". Но разве кто-нибудь сегодня усомнится в том, что это слова — русские? Или, например, "книга", "грамота" и "буква", все три слова — заимствования, "книга" — слово монгольское, "грамота" — греческое, а "буква" опять-таки — готское, оно родственно современному английскому "бук" — книга.

Есть некоторый слой тюркско- монгольских заимствований. Он, может быть, не так велик, как принято считать, но это интересные слова — в основном бытовые термины — "чулок", "очаг". Удивительно! Не правда ли? Кажется, какое более русское слово, чем "очаг", а оно — тюркское. Есть заимствования, относящиеся к административной сфере, — "таможня", "ямщик", "казна", "деньга", что совершенно понятно, потому что централизованное администрирование — это как раз эпоха так называемого татаро-монгольского ига.

Алексей Шмелев: — Интересно, что слова, заимствованные из иностранных языков, часто втягиваются в русскую языковую картину мира и начинают выражать понятия, отсутствующие в языках, из которых эти слова заимствуются. Например, французский "кураж" — смелость, мужество, будучи заимствован в русский язык, втянулось в поле русского загула, и слово "кураж" принадлежит к числу специфичных для русского языка и непереводимых слов.

Специфически русским является противопоставление законности и справедливости. Как судить — по справедливости или по закону? Вопрос, который трудно перевести на западные языки. Но мы должны отдавать себе отчет, что слово "справедливость" является хотя уже и относительно давним, но все же заимствованным из польского. И более того, первоначально оно употреблялось в несколько ином значении. То значение, которое оно имеет сегодня, выражая важное этическое понятие, полностью не тождественное ни законности. ни честности, ни праведности, оно приобрело уже на русской почве.

Анатолий Стреляный: — Сама мысль или догадка о существовании национального характера, о том, что народы отличаются друг от друга подобно личностям, родилась в Европе в XVIII веке и почти сразу пришла в Россию. Это совпало с рождением нового литературного языка. Этнолингвистика — область языкознания, исследующая связь между словом и национальным характером, словом и культурой. Алексей Шмелев, в соавторстве с Ириной Левонтиной и Анной Зализняк, работает над книгой о непереводимых словах русского языка.

Непереводимые слова русского языка и своя картина мира

Ирина Левонтина: — Вот, скажем, в русском языке есть слово "родной" — родной язык, родной город. Это понятно, но существует и еще одно значение — "родной" как любовное обращение. В разных языках они довольно однообразны. Либо они непосредственно называют то чувство, с которым человек обращается к другому человеку, например, "любовь моя" — это есть в самых разных языках. Либо они выражают идею ценности и уникальности другого человека, это такие слова, как "сокровище", "изумруд ты мой яхонтовый" (Лесков). И наконец, третий тип, самая большая группа — "милая, хорошая". туда же относятся всякие "зайки" и "киски". Человек называет любимого человека любым словом, которое вызывает в душе что-то хорошее и приятное.

Слово "родной" выбивается из этой классификации. Что такое "родной" по отношению к любимому человеку? Идея такая: я к тебе так хорошо отношусь, как будто ты мой кровный родственник. На другие языки эту идею перевести весьма трудно. Из всех любовных обращений оно, пожалуй, наименее эротично, потому что идея родства не связана с эротикой, но при этом наиболее интимна. И такое любовное обращение тесно связано со спецификой русского языка, с идеей, которая для него чрезвычайно характерна: родственные отношения — это эталон хорошего отношения к другому человеку, и родным можно стать, родным можно назвать человека, который не является кровным родственником.

Екатерина Рахилина: — Слова определяют картину мира. Например, в русской картине оказывается, что слово "теплый" связано с температурой человеческого тела, все, что выше температуры человеческого тела, называется "горячий". В шведском "теплый" отличается от "горячего" тем, что горячий — это то, что человеку неприятно. Вода из крана будет теплая, "варм", то есть соответствующая английскому "ворм", и совсем не теплая, если по-русски, и чай если будет "варм", то он будет совершенно неупотребимый напиток, а для шведов это нормально. И наоборот, шведский "хет". который будет соответствовать в словаре русскому "горячий", для шведов — невыносим.

Меня интересует, как мы себе представляем, что такое "крутиться- вертеться", "плавать", "ехать", что такое, наконец, цвета русские: зеленый, серый, размеры русские: высокий, маленький. Потому что язык — это не просто слова, а слова, связанные друг с другом. Мы, например, привыкли говорить "зеленая лягушка" или "серые мыши", и неслучайно, конечно. Мы сразу что-то себе представляем благодаря словосочетанию — предмет, действие, то есть мы можем восстановить картину мира.

Ирина Левонтина: — Такие слова, как "тоска" или "удаль", существовали давно, однако обрели свое современное содержание, наполнение, напитались ассоциациями. Скажем, тоска вдруг оказалась связанной с просторами или характерной для русской души. Это появилось лишь в конце XVIII, в XIX веке, а кое-что даже в XX. Радищев пишет "скорбь душевная" там, где мы бы сказали "тоска". Вот он едет, ямщик поет песню, и в этой песне слышится "скорбь душевная". А Пушкин совсем скоро после этого написал: "Что-то слышится родное (кстати, и родное здесь) в долгих песнях ямщика: то разгулье удалое, то сердечная тоска..." Вот Пушкин уже знает все эти выбранные слова, назначенные на роль свойств русского национального характера, — "удаль", "тоска".

Анатолий Стреляный: — В 1825 году Пушкин пишет из деревни письмо другу, князю Вяземскому, рифмуя славянизмы и русизмы: "В глуши, измучась жизнью постной, изнемогая животом, я не парю, сижу орлом и болен праздностью поносной". На церковнославянском языке "живот" означает жизнь, "поносный" — значит позорный, то есть Пушкин жалуется на деревенскую скуку и стыдное безделье. По-русски же рассказывает о болезни живота.

Виктор Живов: — Карамзинисты не отказываются от неполногласных слов, у них есть и "град", и "глава", и "мраз" и так далее. "Из топи блат...". — пишет Пушкин. Но они легализуют в употреблении (в большей степени, чем это делали их предшественники) полногласные слова, то есть "город", "ворота", "мороз" и так далее. Это увеличивает спектр языкового употребления, и весь этот спектр Пушкин пускает вдело. Это и есть то поразительное богатство, гибкость, огромный выбор выразительных возможностей, которые присуши русскому языку со времен Пушкина. Это видно даже на так называемых синонимических рядах. Благодаря совмещению наследства книжного языка с наследием языка разговорного, благодаря множеству заимствований у нас появился огромный спектр синонимических возможностей, то есть невероятный выбор. И нужно было научить литературную публику этим пользоваться. Это и сделал Пушкин.