Языки (не) понимания

Чужое — Другое — Свое в человеческом мире

"Границы моего языка означают границы моего мира".

Людвиг Витгенштейн

Архаика: Рождение Своего

Первые слова, которые произносит человек, — чужие. Даже первые звуки плохо его слушаются, в любой момент готовы ускользнуть. Младенец пробует их "на вкус", и далеко не все станут для него своими, "естественными", до неразличимости слитыми с обликом вещей. Добрый, уютный, расположенный к нам участок мира в центре с нами самими возникает далеко не сразу: мы рождаемся в абсолютно чуждый мир, неосвоенный, неудобный, непонятный, к которому еще предстоит как-то приспособиться.

Взросление — постепенное, трудное, если как следует вспомнить, разрастание области Своего. Рано или поздно, конечно, ему предстоит упереться в какие-то границы, по ту сторону которых царит необъятное Чужое: они и защищают Свое, и придают ему форму. По всей вероятности, с человеческими сообществами происходит нечто очень похожее.

И еще: отношения с языком — все-таки особенные. Именно потому, что он вообще-то бесконечен и его никогда вполне не освоишь и не присвоишь — язык становится подвижным посредником между Своим и Чужим. Мы щупаем мир именами. Примеряем имена — пусть даже совсем неадекватные! — к Чужому, и, окликнутое ими, оно делается чуть менее чужим. Или это только кажется?

Историческая аллопластика

Когда-то, еще в героическую эпоху становления культурной антропологии, в середине 1920-х годов, венгерский антрополог Геза Рохейм разделил все культуры на "аллопластичные" (от греческого "alios" — "другой") и "автопластичные". С помощью этих терминов, заимствованных из психоаналитического инвентаря, он типизировал человеческие сообщества в соответствии с характером их обрашения с Чужим. В то время как — полагал Рохейм — "автопластичные" примитивные культуры удовлетворяют свои пЛребности. манипулируя с собой и Своим (комбинируя разными способами элементы присвоенного и освоенного мира) и в силу этого чужды историческому движению и прогрессу, европейская, "аллопластичная", достигает целей, главным образом взаимодействуя с Чужим: с внешней средой, расширяя тем самым область Своего. Историческое движение можно понять как непрерывную переработку Чужого в Свое.

Разным культурным, историческим. социальным состояниям соответствуют разные типы отношения к Чужому и разные наборы техник обрашения с ним: это было подмечено в истории Европы, но, кажется, до сих пор теоретически не осмыслено.

Мир человека традиционных обществ (а к таковым стоит отнести решительно все общества. за исключением обществ европейского культурного круга в Новое время) рассечен на Свое и Чужое очень жестко. В той же "аллопластичной" Европе так было много веков подряд. Мир раскалывался на "эллинов" и "варваров", "христиан" и "язычников". Различие между Своим и Чужим было противостоянием (хрупкого, ограниченного) Космоса и (непредсказуемого, безграничного) Хаоса. "Чужое" переживалось главным образом мистически. С древнейших времен "чужой" — носитель потенциальной угрозы, враг "наших" богов, он. несомненно, связан с потусторонним миром (раз живет по ту сторону границы "нашего" мира). Это — почти биология: фактически Чужой — источник и синоним смерти.

Одной из важнейших примет того, что мы теперь называем Новым временем, стали принципиальные изменения в чувстве соотношения между Своим и Чужим. Этому способствовал прежде всего "шок Чужого", пережитый европейцами в эпоху великих географических открытий, когда резко раздвинулись границы обитаемого мира.

Между Чужим и Своим: Другой и культура Другого

По мере углубления в то, что расположено за пределами Своего, выясняется. что Не-Свое неоднородно. Из Чужого начинает постепенно выступать, оформляться Другое. Чужое — область невозможности. Другое — область неосуществившейся возможности. Пусть даже такой, которая не осуществится никогда, но это вес равно наша возможность. Чужое — против нас или вообще нас не замечает. Другое может находиться по отношению к нам в бесчисленном множестве иных позиций, и враждебность — далеко не первая из них.

"Другой" — образование еще более позднее, чем Чужое н Свое, и, если говорить о европейском историческом развитии, постоянно расширяется и дифференцируется.

Европейская культура в новейшей стадии развития, кажется, обозначает себя как культура Другого. Впустив в себя Чужое и Другое, она оказалась им перенасыщена. Усложнение этой культуры очень во многом шло за счет развития в ней техник и правил обращения с Другим, учета Другого в собственной деятельности. Именно этому мы обязаны существованием современного мультикультурного мира, претендующего притом на некоторое единство (не следствие ли это известного притупления чувствительности к Чужому?). Понятно, что никакая мультикультурность неспособна отменить ни Чужого, ни остроты его переживания. Просто у нее свои формы сосуществования с ним и свои техники взаимодействия с ним.

Язык — область, где Чужое, будучи названным звуками нашей речи, становится Другим и где мы, выговорив себя в слове (всегда заимствованном), становимся Другими самим себе.

Логика заимствований и оптика невидения

Язык очерчивает вокруг нас тот самый вполне магически переживаемый круг, за пределы которого можно выйти, лишь вступив в другой круг, не менее магический и очерченный: в другой язык. Осваивая Чужое, мы не только именуем его, но и присваиваем его язык(и), хотя бы отдельные его (их) элементы.

Отсюда — активное заимствование иноязычных слов в эпохи особенно интенсивного исторического движения. Вкупе с трансформациями собственного языка, втягиванием в центр языкового мира лексического и интонационного материала с его окраин (из провинциальных говоров, из речевого обихода социальных низов или маргинальных групп) происходит резкий "вброс" в язык инородной лексики в количествах как будто явно избыточных, явно неоправданных. В возмущениях языковых пуристов всех времен неизменно есть своя правда: зачем в самом деле нужно слово "саммит", если есть слово "встреча", зачем слово "офис", когда есть хорошее русское слово "контора"?.. А затем: то, что уже было однажды названо, — надо назвать иначе. Тогда оно будет иначе переживаться.

И еще одно, может быть, самое важное. Чтобы надежно освоить и присвоить Чужое, надо его неправильно истолковать. Чужое, понятое и принятое в своих аутентичных и автохтонных смыслах, с известной вероятностью не имеет к нам никакого отношения. Чтобы заимствованное слово (жест, правило, что угодно еше) прижилось на новой почве, его надо насытить смыслами, обогатить обертонами, характерными и актуальными для новой.среды, о которых оно и не подозревало в своих родных контекстах. Подобным образом в Японии заимствованные с Запада современные технологии, занявшие в жизни страны такое большое место, смогли его занять лишь потому, что встроились в совершенно другие контексты и приобрели другие значения. Самой своей эффективностью в новой среде, как думают европейцы, эти западные техники обязаны тому, что там они будто бы "менее привязаны к определенным перверсиям" (то есть извращениям) "западноевропейского логоса" (как выразился Леви-Стросс). Достойно отдельного рассуждения, к каким "перверсиям" сугубо японского происхождения нашли возможность привязаться плоды западного опыта, чтобы не вызвать там отторжения. Потому что, похоже, скорее всего приживается то Чужое, которое каким-то образом задевает — или кажется, что задевает — некие "родные" болевые точки, проблемы, нераспутанные узлы. Оно — в силу новизны — кажется более эффективным средством их распутать. Тогда как на самом деле оно — лишь очередной угол зрения "Своей" культуры на себя же. А никакое не Чужое.

Тем более что в каждую работу с Чужим, в каждое его усвоение (даже в то. которое сопровождается очень большим очарованием и желанием этому Чужому уподобиться) обязательно встроена та ил и иная защита от него: своего рода "техника безопасности", чтобы нас не размыло, не разрушило, не увело этим Чужим от того, что нами уже освоено. Полагая, будто уподобляемся Чужому, мы на самом деле защищаемся от него едва ли не самым изощренным способом: перетолковываем его, превращая в неизбывное Свое.

Создай себе Чужое

"Свое" приходится создавать: выращивать, культивировать, приручать. Правда, оборотная сторона этого процесса, даже необходимое условие — то, что создавать надо и Чужое.

Немецкий философ Бернхард Вальденфельс в свое время сказал, что в опыте "Чужого" становится доступным само Недоступное. Это — одна из многочисленных причин того, почему Чужое стоило бы сохранять во всей его чуждости.., если бы оно не сохранялось в этом качестве само. (Как правило, все решительно опыты покорения — и тем самым устранения — Чужого в истории типа, например, покорения европейцами иных континентов заканчивались только производством очередных форм и обликов неистощимого Чужого.) Друтое дело, что есть специальная область культурных задач: поддерживать у этого Чужого форму, воспроизводить и уточнять его культурно внятный образ. Говорить о нем как о Чужом.

Ведь кроме Другого, человеку необходимо еще и Чужое. Кроме того, что способно стать хоть в какой-то мере Своим — то, что не станет Своим никогда. Куда, более того, мы вытесняем все, что больше не можем чувствовать Своим.

Наше Чужое растет вместе с нами. Оно — возможность нашей свободы от самих себя, от собственных преодолеваемых состояний. Так, в том же языке постоянно вытесняется из активного оборота часть лексики, воспринимаясь сначала как старомодная, затем как архаичная, затем и вовсе как непонятная. Это - своего рода расчистка области культурного существования от материала, который больше не чувствуется жизнеспособным.

Возможно, окончательных ответов на вопросы: что вообще такое Свое и что такое Чужое? как одно становится другим? есть ли такое Чужое, которое неспособно стать Своим в принципе?

— не будет никогда. Хотя бы уже потому, что ответы на них переживаются, чувствуются кожей и внутренностями в каждый данный момент жизни и в каждый следующий момент могут измениться.

Когда мы движемся из Своего в Чужое — впереди нас идет язык, прощупывая и создавая нам дорогу. Когда что-то движется из Чужого к нам — язык встает защитной стеной: подвижной, пластичной, проницаемой. Чужое и Свое — разные приемы картографии одного и того же человеческого мира, а карта его — язык. Более того, похоже, что Чужое при всей его обязательной чуждости — на самом деле одно из имен Своего. Доказательство этому то, что мы о нем вообще говорим. V действительно, абсолютно, тотально Чужого не может быть имени в нашем языке, оно неспособно быть фактом опыта. Но это снова — совсем другая история.

ПРОБЛЕМЫ: ПОИСКИ И РЕШЕНИЯ

Игорь Лалаянц