Запись N24-08; Нги-Унг-Лян, Кши-На, пригород Тхо-Н

Сегодня начинаю работать всерьёз.

Как я, вроде бы, уже говорил, в приступе доброжелательности ребята с биостанции хотели подкинуть меня ночью почти до города. Пришлось поблагодарить и отказаться: легенды о НЛО в этом мире совершенно не ко времени. В результате, последние километров двадцать я прошёл пешком.

Поздняя весна; по земным меркам – май; умеренный климат, вроде земных средних широт. Всё цветёт. Деревья стоят в цветах, как в облаках – белых, розовых, золотисто-жёлтых – из-за этого буйного цветения на многих растениях не видно листвы. Розовая акация пахнет ванилью или чем-то похожим; нги-унг-лянская айва пахнет мёдом и корицей, златоцветы пахнут мёдом и хмелем. Вокруг всего этого великолепия жужжат местные пчёлы, бело-жёлтые мохнатые шарики с крылышками. Очень жарко.

Впервые увидел аборигенов и поговорил с ними в деревушке Ф-Дэ, почти в пригороде уездного городка. Насколько я знаю, неподалеку от деревни проходит проезжий тракт, чужаками их не удивишь – но мелюзга всё равно глазеет на меня, приоткрыв рты. Немного странно видеть стайки мальчишек разного возраста без признаков девчонок поблизости; такое чувство, что женщины падают с неба взрослыми. Мальчишки, как в любом обитаемом гуманоидами месте, носятся, вопят, дерутся на палках или на самодельных деревянных мечах – но я заметил, что кое-кто из местной однородной в отношении пола мелюзги, особенно совсем маленькие, нянчат тряпичных зверушек. Старшие присматривают за мелюзгой привычно и с готовностью – здесь это заметнее, чем на Земле.

Взрослых я интересую меньше, чем детей – у взрослых свои взрослые заботы. Я останавливаюсь у плетня, за которым чистенький дворик, прошу молодую женщину, которая кормит цыплят, принести воды. Она окидывает меня взглядом, усмехается:

– Не очень внятно говоришь.

Да, красавица, язык у вас фонетически невозможный – чуть другой характер звука придает совсем другой оттенок смысла. Практика на Земле совсем не то, что практика с носителями языка. Через недельку на Нги-Унг-Лян акцент пропадет.

– Я здесь чужой, – говорю виновато.

Она уходит в дом. Здешние женщины бывают поражающе красивыми; эта, к примеру – высокая, гибкая, с великолепными формами: тяжело поверить, что это «условная самка», фактически – трансформированный мужчина. Одежда – длинное платье из тонкой ткани, что-то, напоминающее корсаж – округляющее и приподнимающее грудь, шарф вокруг бедер и накидка-пелеринка с набивными голубыми и жёлтыми цветами. Костюм подчёркивает её женственность, так же, как мужские костюмы подчёркивают мужество своих носителей. Тело тут скрывают очень тщательно, зато грудь у женщин и пенис у мужчин акцентируют одеждой, как могут – цветом, формой, кроем… Это значит «я – состоявшийся член общества, важный и ценный», к таким вещам относятся серьёзно.

Когда красавица приносит чашку с водой, я спрашиваю о работе.

– Тут нет таких, у кого лишние деньги, – говорит она. – Всяк справляется сам. Иди в город, на базар.

Кажется, она мной слегка брезгает. Восхищённые взгляды на чужих подруг тут не в чести, тем более, если смотрит неуклюжее и косноязычное чудовище. Делаю смущённый вид: да, я безобразный чужак, сейчас уйду. Она забирает чашку. Мальчишки – лет трех и лет пяти – зовут её в глубь двора, и она уходит.

Я воодушевлен. Первый контакт прошёл не так плохо. Меня приняли, я не вызываю чрезмерной неприязни, я не кажусь более чужим, чем иностранец. Я отправляюсь в город.

Лес бел, золотисто-розов и фиолетов. Акация впечатляет больше всего: нежнейшие розовые мотыльки цветов в золотом пуху тычинок, благоухая, осыпают голые и чёрные колючие ветви – необыкновенно нервная и утончённая эстетика. Наверное, из-за этого контраста ощетиненных колючек и розовой нежности, акация и считается в здешних местах символом всего прекрасного, а уж любви и боя – в особенности. Тот, кто будет обрабатывать мои видеозаписи, получит настоящее эстетическое удовольствие.

Видеозапись ведётся всегда – и всегда, непрерывно, транслируется на спутник. Потом её обрабатывает компьютер – на предмет выявления фрагментов, выделенных этнографом; аналитики получают уже только то, что предназначено, по мнению исследователя, для всеобщего обозрения.

Остальное, правда, хранится в базе данных Интеркосмического Этнографического Общества. Хорошо, что архив закрыт семью печатями и доступен только специалистам с супер-пупер-полномочиями – а то какой-нибудь маньяк вполне мог бы поднять видеозаписи и понаблюдать за бедолагой-этнографом в сортире, в постели, в проблемах и в неприятностях. Этнограф – существо публичное, во всяком случае – этнограф во время работы. Жизнь наша – как свеча в фонаре.

Первые модификации следящей аппаратуры, используемые в свое время ещё КомКоном, представляли собой фальшивые драгоценности: объектив камеры встроен за «бриллиантом», микрофоны – где придется. Неудобно – камера в ухе вечно закрыта волосами-воротником-головным убором, орден дает чёткую картинку окружающих животов, а перстни не выдерживают никакой критики. Оптимален обруч на голове – «а во лбу звезда горит» – да, всё это представляет из себя, если мир соответствует и твоя роль соответствует, но «бриллиант» можно потерять, его могут украсть, его могут разбить – сплошное искушение для аборигенов. И ещё хорошо, когда такая диадема не противоречит местной моде. А сколько на белом свете миров, где – таких украшений не существует, таких статусов не существует, просто условий для звезды во лбу не существует в принципе? Да и соответствующая роль… каждый раз, когда я читал отчеты восьмидесяти-столетней давности, невольно представлял себе этнографа-антропоида из чужого высокоразвитого мира, сошедшего на грешную Землю веке в восемнадцатом и явившегося с такой лучезарной блямбой в сибирскую деревню… Какое счастье, что всё совершенствуется!

Мне бы с такой бижутерией пришлось очень кисло. Роль бы не оправдала, да и диадем местные ребята не носят вовсе. Мои сканеры встроены непосредственно в глаза, информация передается по зрительному нерву и далее – на имплантат, вживленный в затылочную кость. Крохотные микрофоны, существующие в коже под ушными раковинами, пишут звук. И всё это безобразие я непрерывно транслирую в астрал… то бишь, на спутник слежения. Как там шутили в стародавние времена? Левым глазом фотографирую, правым – проявляю микроплёнку, хе. «Нужное и ценное» выделяется особым движением зрачка, его долго и специально тренируют, доходит до автоматизма – чуть увидишь что-то интересное, тут же, автопилотно, сооружаешь этот зрительный кульбит, «вугол-нанос-напредмет». Что до всяческих неприятностей и проблем – так мы считаем, что читающий материал компьютер должен непременно засечь сигнал SOS, а это поможет спасателям немедленно вытащить этнографическую душу грешную из любой задницы, куда она провалится. Хорошо бы.

Сигнал SOS – это частота пульса, сердечный ритм и сокращение-расширение зрачков в момент жестокого экстрима. Считается, что бравая спасательная команда выдернет меня с эшафота или из камеры пыток тёпленьким – страх смерти подаст сигнал без моего согласия и будет нам счастье. Задумывалось хорошо, но, как всегда, гладко было на бумаге – моих коллег скоропостижно убивают в бою, режут во сне и травят ядом, они умирают совершенно счастливыми, не успев ничего сказать напоследок далёкой Родине, зато парочку любителей лихого секса с инопланетянками вытаскивали из постелей с шумом, гиком и последующим скандалом. Следящая аппаратура реагирует на зашкаливающее сексуальное возбуждение, как на любое возбуждение, а Этнографическое Общество ходоков не одобряет.

Нет в жизни совершенства… Но это лирическое отступление.

Надо только отмечать режимы «съемка для публики» и «съемка, потому что съемка» – проще пареной репы. Разве что иногда находит страстное желание сбежать из состояния «Большой Брат следит за тобой» – но приходится мириться. В конце концов, забываешь об этой связи – да и пёс с ней. Инструкции, соображения безопасности, обычные благоглупости гражданских – а хуже того, прогрессоров.

Прогрессоры – кровные враги этнографов.

Между КомКоном и Этнографическим Обществом за любой мир идут форменные звёздные войны. КомКон может счесть мир перспективным для будущих отношений с Землёй и представить план ускорения НТП; Общество – и ваш покорный слуга – уверено, что в большинстве случаев такое вмешательство глубоко аморально. КомКон рвётся спасать, помогать, жечь корабли и рубить гордиевы узлы; Общество считает абсолютно любую чужую культуру ценностью, имеющей право на существование. КомКон иногда провоцирует глобальные конфликты в мирах, где работают его сотрудники; этнографы порой умирают, собирая чистое знание, но не убивают и не провоцируют убийства ради чисто гипотетического светлого будущего чужой цивилизации… Чёрт… увлекся.

Неважно. КомКон к Нги-Унг-Лян лап не тянул. Они отступились – не знают, как тут работать, не знают – зачем. И здешнего светлого будущего не могут себе представить. Их представители навестили базу в горах Хен-Ер; парочка прогрессоров прогулялась в город – и возвратилась в праведном гневе. Нги-Унг-Лян их возмутила: согласно их рабочим теориям, такая гадость, как этот мир, вообще право на существования не имеет. Их шеф потом рассматривал фотографии, сделанные с наших видеозаписей, как отвратительный курьез, и вынес вердикт: «Мир, очевидно, является социально-биологической аномалией и представляет чисто научный интерес исключительно с этой точки зрения. Вряд ли эта квазицивилизация с выраженной тенденцией к самоуничтожению просуществует достаточно долго». Сказал – как припечатал.

Очень хорошо. Развязал нам руки. Не придется бегать за прогрессорами, чтобы попытаться их отговорить от какого-нибудь дикого эксперимента. Никто не будет мешаться под руками. Но, между нами говоря, я понимаю, отчего они отстали так быстро.

Будь Нги-Унг-Лян обитаема разумными рептилиями с подобными свойствами, или хоть осьминогами, которым двуполость ничего не изменит в смысле степени чуждости землянам – этим миром бы не с такой миной интересовались. И разума аборигенам стремились бы, скорее, прибавить, чем убавить. Дело в том, что разумные осьминоги-гермафордиты – это очень интересно, но нги-унг-лянцы – почти люди. Очень похожи. Феноменально – для настолько биологически чуждого вида. Сам факт этого сходства оскорбителен для многих из нас, а для амбициозных и знающих, как надо на самом деле, комконовцев – он оскорбителен в особенности. Вот и всё.

Тропинка вьётся по лесу, и я иду по ней один: май – не то время, когда жители деревень поминутно мотаются в город. Я иду и любуюсь видами. Ясный и яркий солнечный день, небо голубое, как на Земле. Цветов под деревьями больше, чем травы: жёлтые здорово напоминают одуванчики, а белые – этакий гибрид ландыша и крокуса. На златоцветнике с писком дерутся местные «воробьи» – маленькие и взъерошенные голубовато-серые птахи с розовыми нагрудничками. Весна…

Тропинка резко сворачивает, огибая огромный, заросший цветущим кустарником, замшелый валун. И из-за поворота я вдруг слышу крик человека, рычание какой-то зверюги – а мимо меня галопом пролетает взнузданная и осёдланная лошадь.

Ничего себе! Кто-то из аборигенов попал в беду неподалеку от тракта и от деревни! Я выхватываю из ножен тесак и бегу на помощь.

Успеваю к развязке. Лежащий на земле парнишка сбрасывает с себя «дикого кота» – пятнистое существо ростом с азиатскую рысь. Кот распорот мечом парнишки от шеи до брюха, а его победитель – весь в крови от удара лапой. Мцыри с барсом.

Я подхожу, герой смотрит на меня, отирая кровь со щеки. Одежонка бедненькая, но из-под потрепанной куртейки торчит широкий вышитый родовым орнаментом воротник рубахи, и штаны благородный молодой человек носит в обтяжку, с зашнурованным вышитым гульфиком. Меч тоже хорош – не то, что тесаки крестьян. Итак, Мцыри – нищий, но настоящий аристократ, я думаю. Ему лет шестнадцать-семнадцать, тот катастрофический возраст, который здесь называют Временем Любви – период созревания, когда выброс гормонов делает тело эротической игрушкой непонятного пола, а норов – совершенно нестерпимым. Я вспоминаю «енотов» в лаборатории.

Надо обратиться к нему «Господин», но я – мужик-лапотник. Я ни чёрта не смыслю. Я говорю:

– Ты серьёзно ранен, Мальчик?

Он улыбается через силу.

– Рана пустяковая. Серьёзно, что лошадь убежала. Этот гад её испугал, а я не удержался в седле… – пропускает «Мальчика» мимо ушей. Очень недоволен собой.

– Я помогу её поймать, – обещаю я. – Лошадь найдётся, если ты цел.

Смотрит на разодранную руку.

– Поцарапал. Крови много, но царапина неглубокая, только рукав порвал, – поднимает глаза на меня. – А вот нога ужасно болит. Колено. Я ушибся.

Колено – это да. Это, судя по положению ноги, вывих. Он пытается встать, я его останавливаю.

– Не стоит. Ты вывихнул сустав. Я могу вправить – но это больно…

Смотрит с любопытством, которое сильнее боли.

– Ты – лекарь?! Никогда не подумал бы…

– Я не лекарь, – говорю я и улыбаюсь. – Я горец. Моя бабка умела лечить – и я кое-чему от неё научился.

Горец – это святое. Проще всего создавать так легенду на равнине. В горах живут интересные дикари по определению, тем более, что Хен-Ер необитаемы. Это мы, лаборатория – гипотетическое племя интересных дикарей. Мне поверили – Мцыри кивает.

– Я ничего не знаю про горцев. Ты очень издалека? У тебя такой акцент…

Он желтовато бледен, и зрачки – как блюдца, но дворянская честь велит поддерживать светскую беседу даже если подыхаешь от боли. Я чувствую невольное уважение.

– Я потом тебе расскажу, – обещаю я, осматривая его. – А сейчас твою ногу нужно крутануть и дернуть. Будет больно, но недолго. Держись за что-нибудь.

Мцыри лихо улыбается, хватается за корень, выступающий из тропы – и я вправляю его колено. Он на минуту отключается; я перевязываю его руку лоскутком чистого холста из своей сумки. Царапины смазываю стимулятором регенерации – должен же быть у настоящего горца бальзам, подаренный бабкой на дорогу?

Действие стимулятора клинически проверено на здешних млекопитающих. Он действует медленнее, чем на землян, но безотказно.

Я оттаскиваю Мцыри с тропы на траву – и он приходит в себя. Я спрашиваю:

– Легче?

Он кивает.

– Горячо, но уже не так болит. Ты здорово это сделал, как ученый костоправ… Вправду поможешь мне поймать лошадь?

– Конечно.

– Как тебя зовут?

Меня зовут Николай Дуров. Имя вполне горское, я считаю, одна беда – они его не произнесут. Так что я собираюсь назваться Ником. Ник. Чудесное сочетание звуков. Со здешними фонетическими вывертами на местном языке его можно произнести шестью разными способами. Что, соответственно, будет значить Ухват, Лист Молочая, Красный, Оса, Подожди и Ищу. Я выбираю последний вариант.

Мцыри смеётся.

– Это – твое имя? И что ты ищешь?

Улыбаюсь в ответ. Улыбкой настоящего горца, мудрого от природы.

– Как знать… истину, быть может.

– Юноша Ник? – спрашивает Мцыри.

Выясняет мой статус. Непременная добавка к имени означает состояние твоего пола на данный момент. Необходимая вещь в этом мире абсолютной нестабильности.

– Мужчина Ник, – говорю я. Я уже был женат у себя в горах. Сражался, победил, женился и у меня были дети. Потом я всё потерял по трагической случайности – и покинул свой опустевший дом. Такова моя легенда.

Все этнографы рвутся посмотреть, как в этом обществе обстоят дела на верхних ступенях власти – только туда никому не добраться. На данный момент землянин не может адекватно сыграть здешнего аристократа, что бы наш брат о себе не воображал. Я не собираюсь и пытаться. Я просто горец. Я думаю, что бродить по белу свету неудобно для глубокого исследования культуры, а потому намерен пожить на одном месте. Пообщаться с людьми и посмотреть на быт изнутри, а не снаружи. Это совершенно не обязательно делать во дворце.

– У меня когда-то было всё, а теперь ничего нет, – говорю я. – С тех пор, как погибла моя семья, я – бродяга. Ушёл с гор в поисках новой жизни.

– Ах вот что ты ищешь… – Мцыри улыбается сочувственно. – Если хочешь, можешь жить у нас в поместье. Маме всегда нужна помощь по хозяйству… правда, она не может платить много.

– Я вижу, Господин, – говорю я. – Это не важно, – до меня дошло, с кем я имею дело – я чуть кланяюсь. Мцыри победительно смеётся, чувствуя себя Гаруном аль Рашидом.

Я впервые близко общаюсь с аборигеном, даже прикасался к нему – очевидно, у меня нет фобии, по крайней мере, на данный момент. Мцыри, в сущности, симпатичный парнишка. Он очень загорелый, у него тёмные глаза, смазливая мордашка злой девчонки, длинная русая челка и отлично тренированная мускулатура. Мне очень хотелось бы считать его обычным подростком, это здорово облегчило бы общение, но надо всё время держать в уме, что он – не человек. Его нормальные реакции могут отличаться от наших, отличия не должны вызывать раздражения и неприятия.

– Если так ты зовешь меня на службу, то я считаю день счастливым, – говорю я. – Как к тебе обращаться, Господин?

– Юноша Лью из Семьи А-Нор, – сообщает Мцыри с родовой гордостью и протягивает мне руку. – Помоги мне встать – и пойдем искать лошадь.

Конечно, Юноша. Я был бестактен, какой же он Мальчик! Он воспринял это обращение, как мягкий упрек – «детский сад – штаны на лямках, кошка его оцарапала и лошадь сбросила!» – и принял без обид. Не спесив. А с именем всё понятно. Лью, так, как он произносит – Верный.

В смысле – способный на преданность. У Мцыри выразительное имя, много говорящее о его семье. О его матери, скажем. Вдове.

Не будь она вдовой, не говорил бы он за всех. Надлежало бы посоветоваться с отцом, но он лично принял решение. Старший сын вдовы, вот что я думаю.

Я помогаю ему подняться, мы снимаем шкуру с убитого кота – нельзя же бросать на дороге охотничий трофей Мцыри! – и идем искать лошадь. Аборигены приняли мою легенду. Я – слуга Господина из Семьи А-Нор. Моя работа начинается просто прекрасно.

* * *

С тех пор розовая акация цвела ещё один раз, отцвела, осыпалась, покрылась узкими сладкими стручками, а потом листва на ней тронулась осенней рыжиной.

Н-До здорово изменился после того, как убил своего любимого пажа на поединке – и изменился не только внутренне: когда он шёл по городской улице, на него оборачивались прохожие. Н-До привлекал все взгляды – его лицо приобрело совершенство и законченность в выражении постоянной готовности к бою и насмешливой жестокости.

Свои волосы – не цвета мёда, а цвета выгоревших колосьев ся-и, почти до пояса длиной – Н-До заплетал в косу вместе с побегами лунь-травы; в двадцать лет он догнал ростом Отца, которого за глаза и в глаза называли Корабельной Сосной. В его компании фехтовальный стиль «Прыжок Рыси» был не в чести; Н-До начал тренироваться с наставником в стиле «Укус Паука». Кажется, это изрядно не нравилось Отцу.

– Я не хочу, чтобы моего первенца называли убийцей, – сказал он как-то, при очередной попытке «серьёзного разговора». – Ты должен подумать о репутации Семьи.

– Я думаю, – отозвался Н-До, маскируя насмешку почтительностью. – У Семьи прекрасная репутация. Я хочу её поддержать. Дети нашего рода всегда обманывали ожидания и черни, и светских лизоблюдов, это хорошо, правда?

– Не способ, – возразил Отец.

– Чернь говорит: «Старший – благословенная жена», – улыбнулся Н-До. – А я так не считаю и лучше умру, чем отдам меч. Лощёные аристократики лепечут, что жизнь – бесценный дар, а я знаю вещи, стоящие дороже. О них писал Учитель Ю в Наставлениях Чистосердечным. Отец, я прошу позволения идти своим путём.

– Ты учишься убивать, – сказал Отец. – Не лучший путь.

– Я учусь побеждать, – Н-До говорил слишком задушевно и проникновенно для настоящего почтения, так говорят с ребенком, а не с родителем. – Я не отдам Маминого меча и не хочу рядом слизняка, рохлю и труса, который после метаморфозы станет бесформенной клушей. Я хочу, чтобы мои дети были достойны памяти наших предков. Понимаешь ли?

Отец не нашёл слов для убедительных возражений. Н-До утвердился в своих мыслях, а думал он о ладони Ди, о его духе, появлявшемся в снах, и о том, что других таких нет.

Н-До должен был заниматься делами Семьи. Он вместе с Отцом объезжал родовые земли, а вместе с управляющим сводил счета, ему случалось подолгу пропадать в полях, если Отец желал точного отчёта – но в последнее время Н-До охотнее ездил в город, чем оставался в усадьбе. Смерть Ди странным образом встала между ним и Братьями; городские приятели, отчаянные парни его возраста из более или менее благородных Семей, казались ближе и понятнее. В их компании Н-До чувствовал себя спокойнее – в отличие от Отца, Матери и Братьев, которые теперь казались Н-До ещё детьми, кое-кто из этих парней мог себе представить, что такое «убить на поединке».

Город сам по себе нравился Н-До – будил любопытство, смутные желания, странный азарт… Н-До с Юношей У и Юношей Хи с наслаждением бродил по улицам, отвечал на взгляды прикосновением к эфесу и сам глазел с бесцеремонностью самоуверенного бойца, разбираясь в хаосе собственных чувств.

В деревне жизнь течет слишком спокойно, там всё слишком понятно. Молодые деревенские парни, разумеется, не проводят время в благородных тренировках, развлекаясь вульгарными драками; они не носят мечей, единственный поединок в жизни проводя на тех же тесаках, которыми рубят лозы и режут хлеб. Деревенские женщины не будят воображения – они слишком далеки и в них нет ничего интересного. Многие из деревенских молодух по бедности вместо благородной накидки и шёлковых юбок носят платок вокруг пояса вполне мужского костюма; это выглядит тем безобразнее, чем красивее женская фигура – ведь даже у деревенских случаются эффектные метаморфозы. Жаль смотреть на молодуху, которая тащит воду или рубит дрова, кусая губы, бледная от напряжения, потому что её свекровь считает, что Время Боли у бедняжки затянулось – но это самые сильные чувства. Город – другое дело.

Конечно, уездный городок, неподалеку от которого расположились земли Л-Та – не столица. Но и тут, по сравнению с деревней, всегда шумно и многолюдно. Около храма Благословенного Союза – лавки торговцев шёлком, бумагой и цветным стеклом; на главной улице с лотков торгуют жареной саранчой, карамелью и печёным сыром, который тянется на зубах длинными пряно-солеными нитями – город пахнет сыром, маслом лилий, конским навозом и дымом уличных курильниц… Аристократки, возвращаясь из храма, где молились о легких родах и о семейном счастье, покупают палочки карамели и шелковистую бумагу с золотым обрезом для записывания стихов…

Н-До смотрел на аристократок – и поражался, насколько, в сущности, часты их телесные изъяны, не скрываемые даже великолепной одеждой, но иногда проходила настоящая женщина, сияющая чистой красотой, силой и здоровьем, с выражением несмиренной родовой гордости. С ней хотелось перекинуться хотя бы парой слов, хотя прелесть чужой благородной женщины вызывала, скорее, восхищение, чем вожделение.

В городе Н-До начал постепенно узнавать ту сторону жизни, которая дома не показывалась ему – как говорят, «увидел тень от облака». К примеру, приятели издалека показали ему никудышников – как показывают любую тошнотворную дрянь, чтобы пронаблюдать за реакцией. Никудышники чистили выгребную яму; за ними приглядывал плебей с таким выражением, будто ему давно опротивели и рабы, и должность. Н-До ощутил ожидаемое дружками омерзение – но к нему примешалась холодная жуть, будто довелось взглянуть в пустые глаза поднятого чародейством трупа. Жалеть это ходячее ничто он не мог, хотя, вероятно, надлежало бы – для этого нужно было вообразить себя на его месте, а на такой прорыв воображения мало у кого из молодых людей нашлись бы душевные силы. Люди, обрезанные, как скот, опускались в сознании на уровень человекообразного скота; Н-До лишь порадовался, что таких рабов не держат в поместье Отец с Матерью.

В квартал, где находились весёлые дома, компания Н-До идти не смела, хотя парни постоянно подначивали друг друга на эту тему. Любопытно – но слишком… стыдно? Страшно? Тяжело себе представить женщину для всех, наготу, показанную за деньги? Или – ужасно думать о том, каким образом женщина могла попасть в такое место и что она думает о приходящих к ней мужчинах? Н-До, пожалуй, чувствовал всё понемножку – и любопытство ещё не одолело страх, брезгливость и жалость.

Но той осенью Н-До никак не мог не думать о благородных юношах и сформированных женщинах. Оттого, дожидаясь своих дружков в трактире, набрался храбрости заговорить с солдаткой – благо она тоже ждала кого-то за чашкой жасминового настоя. Эта женщина выглядела явной простушкой, плотная, темноволосая, с обветренным жестоким лицом, с белым шрамом, рассекающим бровь; холщовая рубаха и куртка из грубой кожи, проклепанная сталью, должны были скрывать её тело – но совершенно ничему не мешали. В трактире было жарко, и солдатка расстегнула куртку; Н-До, устроившийся за столом напротив, видел совершенство её груди в распахнутом вырезе рубахи, а короткий платок с бахромой подчёркивал скульптурную точность бедер. Глаза Н-До всё время останавливались на её руках, узких ладонях с длинными пальцами, с обломанными ногтями и мозолями – в конце концов, женщина рассмеялась.

– Каких знаков на моих грабках ищешь? С твоими не совпадут, не надейся!

– Я не надеюсь, – сказал Н-До. – Просто интересно…

– Как выглядит тело чужого трофея? – усмехнулась солдатка. – Узнай на своем теле или на своем трофее, Дитя.

От циничной шуточки к щекам Н-До хлынула кровь, и солдатка развеселилась совсем.

– Тебе ещё рано об этом думать. Благородные взрослеют поздно.

– Я думал о том, что в армии, как говорят, присягая, клянутся не сражаться с товарищами по оружию, – сказал Н-До.

– А мы не с государевой псарни, – сказала женщина. – Мы – дикие псы, дерёмся за того, кто плеснёт похлёбки. Не знаю, как у государевых вояк, а у нас не слышно, чтобы кто-то жаловался на подруг.

Она повела плечом, на котором висели ножны тяжёлых метательных клинков. Боевой тесак так и не покинул её пояса – зрелище было цепляюще-невероятным, почти непристойным. Даже если женщина ещё не родила – нельзя же продолжать носить меч с собой, будто подразумевая возможный поединок с мужчиной!

– Где же ты… менялась? – спросил Н-До, облизывая губы. Говорить и слушать об этом было нестерпимо стыдно и нестерпимо интересно.

– Мы стояли в приграничной деревушке, – сказала солдатка спокойно. – Вдова из деревенских приютила меня на пару недель; мы догнали своих, как только я начала ходить.

– Тебя могли убить в бою, – сказал Н-До.

– Всех могут убить в бою, – солдатка улыбалась, и Н-До не видел в её глазах ни капли той скрытой горечи и боли, какая так часто светит из глаз плебейки. – Кого угодно могут убить когда угодно. Зато мы свободнее, чем мужики – и даже свободнее, чем благородные…

Приятели Н-До болтали, что все солдатки, в сущности – девки, и он надеялся, что это правда, но чем дальше заходил разговор, тем очевиднее была ложь той похабной болтовни. Женщина – не девка и не вдова, а напряженный интерес молодого аристократа ей смешон. Н-До понимал, что нужно придумать, как проститься и уйти, не дожидаясь своих дружков, но никак не мог насмотреться на неё, поэтому сидел, глазел и пил до тех пор, пока не подошёл её мужчина – кто знает, муж или любовник. Н-До взглянул в его лицо с дважды сломанным носом, в прищуренные смеющиеся глаза – и встал.

– Чему ты учишь благородного Мальчика, сердце мое? – сказал солдат с благодушным смешком человека, абсолютно уверенного в любви к себе. – Мы – плохая компания для такого, как он.

Женщина улыбнулась ему навстречу и обняла его за шею, позволив лапать себя любым непотребным манером, на глазах у всех желающих смотреть. Н-До выскочил на улицу в злобе, тоске и крайнем возбуждении, досадуя на себя, на весь мир – и больше всего на Мать и Отца.

В тот момент ему казалось, что именно они лишили его всяких надежд на счастье. Скорбь смешалась с жестокостью в такую смесь, что ею можно было бы взорвать подкоп.

Н-До думал, что, возможно, не убьёт своего партнёра… по крайней мере, не убьёт его сразу. В последнее время он постоянно думал о женщинах – в день разговора с солдаткой у него, вероятно, хватило бы храбрости, любопытства и дерзости пойти к девкам. Н-До отправился бы прямо туда, не подойди к трактиру шальная парочка – Юноша У и Юноша Хи, ближайшие приятели.

Хи сходу принялся рассказывать о балагане на площади у храма, где за три гроша показывают морскую собаку, двухголовую змею и прочих мерзких тварей, а У добавил, что какой-то юный бродяжка там же танцует на барабане – и нельзя было сказать о непотребном квартале, чтобы это не выглядело глупо.

Н-До пошёл с ними к храму.

Морская собака оказалась совсем не похожей на собаку – скорее, на кошку, только без хвоста. На её круглой мокрой голове росли два пучка усов, как пышные плюмажи из белого конского волоса, а глаза напоминали круглые пуговицы; тварь плавала в кадке с водой, загребая лягушачьими лапами. Друзья посмеялись над ней, строя предположения о том, в воде ли спариваются такие твари или выходят на сушу, подивились странным монстрикам в клетках, похожим на храмовые картинки, изображающие мелких бесов – и вышли из шатра как раз к началу танца.

Танцор, очевидно, ровесник Третьего Брата Н-До, не старше, представлял собой куда более захватывающее зрелище, чем самые отвратительные звери. Начать с того, что он не носил меча. Его рубаха была завязана под грудью узлом, открывая полоску загорелой кожи на животе, а штаны не прикрывали лодыжек. Волосы, выгоревшие до почти серебряного цвета, он заплел в косу и закинул за спину. На миг Н-До встретился с ним взглядом: взгляд танцора, насмешливый, презрительный и обещающий одновременно, сразу обесценил разговор с солдаткой. Н-До залюбовался его нервным лицом с тонкими чертами, как любуются солнечными бликами на лезвии.

Пожилой флейтист завел мелодию в сложном прерывистом ритме – и танцор вспрыгнул на барабан босыми ногами. Большой плоский барабан отозвался глухим гулом; танцор заставил его тяжело зарокотать, чуть улыбнулся толпе – и выхватил из ножен, спрятанных в рукавах, два узких клинка, ослепительно сверкнувших на солнце. Старинный танец – «Укротитель Молний».

Флейта звенела и лилась дождевыми струями, барабан рокотал тяжело и угрожающе, как далекий гром, а танцор окружил себя сиянием ножей, вращая ими так, что едва можно было уследить за движениями его рук. Повинуясь мелодии, он то внезапно замирал вместе с ней в позах, похожих на позы атакующей змеи, то делал несколько стремительных выпадов, в смертоносности которых никто бы не усомнился. Безумное сочетание полудетской беззащитности и отточенной техники ловкого хищника создавало нервное напряжение, действительно, предгрозовое, которое овладело толпой зрителей целиком. Оно не спало сразу, как кончился танец.

Флейтист убрал в футляр инструмент и протянул танцору, спрятавшему ножи, медную тарелку для подаяния. У тут же бросил на медь горсть мелочи – и был вознаграждён яркой улыбкой.

– Эй! – окликнул танцора мужчина средних лет, одетый, как зажиточный горожанин. – Кому ты принадлежишь?

Танцор остановился. На тарелку, которую он держал, продолжали бросать монетки.

– Я свободный, – сказал танцор, чуть растягивая слова на южный манер. – Хочешь драться?

Горожанин облизнул губы, вынимая вышитый кошелек.

– Не вижу смысла. Ты без всяких драк мог бы поменять свои бесконечные дороги, холод, голод и базарные танцульки на счастливую жизнь в тепле и довольстве…

Танцор рассмеялся.

– В качестве твоей наложницы? Предполагается, что ты возьмешь меня без боя? Очень смешно – а когда я тебя убью, будет ещё смешнее!

Ответ доставил зевакам большое удовольствие. В толпе кто-то свистнул. Молодые женщины, укутанные в шерстяные накидки, хихикая, захлопали в ладоши. Флейтист взглянул на танцора с отцовской нежностью. Н-До положил на тарелку пару серебряных монет.

– Спасибо, богатый Господин, – сказал танцор, в чьем насмешливом тоне не слышалось ни нотки почтительности. – Это всё мне? Не ошибся?

– Если бы ты убил паршивца, который покушался тебя купить, я заплатил бы золотой, – сказал Н-До, тоже смеясь. – Иногда мне жаль, что таких, как ты, мало среди аристократов.

– Сразись со мной, – предложил танцор, непонятно, в шутку или всерьёз.

– Не дури, Таэ, – сказал флейтист, подходя. Танцор протянул ему тарелку.

– А что? У меня была бы жена-аристократка, а её богатая родня ненавидела бы нас, – сказал он весело.

– Маленькая дрянь, – усмехнулся Н-До, скрывая грусть притворным гневом. У хлопнул его по плечу, показывая, что пора уходить. – Мне, пожалуй, пришлось бы убить тебя.

– Жаль, что я так и не узнаю, хорош ли ты в бою, – сказал Таэ без тени обиды и махнул рукой.

Толпа расходилась, и приятели тоже пошли прочь.

– Представляешь, как бы выглядело это чудо после хорошей метаморфозы? – мечтательно спросил Хи вполголоса. – Не жена, конечно – но какая была бы наложница… Паршивец-то зорок…

– Воображаешь, что победил бы его? – хмыкнул Н-До. – И вообще – стал бы драться с плебеем? С профессиональным танцором с ножами? Сумасшедший риск за сомнительную радость…

– Не стал бы я с ним драться, – сказал Хи. – Знаешь, говорят, что можно заставить трофей отлично измениться и без поединка – нужно только вызвать у него злость, боль и страх перед тем, как обрезать. А это – не проблема.

– Ведешь себя, как насильник – и, скорее всего, имеешь калеку, которая тебя ненавидит, – с отвращением сказал Н-До. Ему вдруг стало очень неуютно.

У кивнул, изображая благородное негодование – но вышло как-то неубедительно.

– Это всё равно, – возразил Хи. – Я получил бы то, что на стыке девушки и юноши, а потом… Да какая разница! Я не собираюсь жениться на таком трофее – и детей не стал бы дожидаться.

– Подло, – сказал Н-До.

– Ты, говорят, убил двоих? – улыбаясь, спросил Хи.

Н-До развернулся и пошёл прочь.

– Ты приедешь на Праздник Листопада? – крикнул У вдогонку.

– Не знаю, – буркнул Н-До, не оборачиваясь.