Запись №148-03; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран

Чангран горит. Чёрный чадный дым заволок горизонт, встаёт над городской стеной грибовидной атомной тенью. Синяя Цитадель ощетинилась ракетным комплексом – и я отчётливо вижу, как ракеты наводят в сторону нашего походного госпиталя, нескольких стандартных палаток из брезента цвета хаки, с красными крестами. Меня трясёт от ужаса и беспомощности. Анну смотрит в бинокль в сторону Дворца, откуда, пыля, идёт колонна БТРов. Юу говорит: «Не прикидывайся, Ник. Ты прекрасно знаешь, что нам нужны молнии, которыми вы, полубоги, располагаете. Трусишь, да? В тылу отсидеться хочешь?» Ар-Нель, неожиданно роскошный, в расшитом кафтане по щиколотку, с длинными серьгами в ушах, увешанный ожерельями и браслетами, как дома, крутит в пальцах веточку цветущего миндаля и говорит, презрительно воздев глаза и обращаясь к потемневшим небесам: «Ах, драгоценный Л-Та, вы же знаете, что Кодекс Этнографического Общества предписывает милейшему Вассалу Нику позицию полного невмешательства ни во что! Какие молнии, оэ! Нет у землян молний. Спутники с ядерными зарядами на орбите, вероятно, есть, но бластеров у них тут нет, я вас уверяю…»

Кто-то гладит меня по щеке – и я словно с высоты падаю.

Небо начинает светлеть – прозрачный предрассветный полумрак. Прохладно. Отчаянно несёт гарью. Тело ломит, особенно шея – я, оказывается, лежу на полупустом мешке с зёрнами «кукурузы», ласково обнимая обломки ящика. Рядом со мной – Марина и Ри-Ё, в одежде, перемазанной копотью, с осунувшимися усталыми лицами.

– Я что, спал, что ли? – глупо спрашиваю я, ощущая прилив бесконечного счастья.

Марина улыбается, кивает. Ри-Ё говорит, протягивая расписную глинянную чашку с надбитым краем:

– Учитель, хотите сяшми? Надо просыпаться, простите меня. Господин Анну говорит – скоро будет бой.

Только сяшми мне сейчас не хватало… Я тру глаза, Ри-Ё отставляет чашку, придвигает миску и берёт кувшин с водой. Я умываюсь и постепенно начинаю соображать.

Почти все мои пациенты спят. Раненых больше, чем мне казалось; когда мы успели всем помочь – не постигаю… Волки притащили сюда, к базарному трактиру, тюфяки из тюфячной лавки и какое-то тряпьё разной степени ценности – госпиталь выглядит, как лагерь беженцев. Кирри по третьему кругу замораживает ожоги и колет обезболивающее нашим обгоревшим; среди них – и тот самый дворцовый волчара, с которым мы сцепились ночью. Он притих, устал от боли и больше не отказывается от помощи. Соотечественники Кирри спят в куче, как котята, сложив друг на друга руки-ноги. Подруга-трофей дремлет на коленях у Юу, сцепив руки у него на пояснице. На ней – чистая рубаха, её ноги прикрыты вышитой занавеской, Юу гладит её по плечу и смотрит с болезненной нежностью, которой, казалось бы, на войне совсем не место. Да этой парочке вообще здесь не место! И Элсу, спящему тяжёлым сном лихорадящего рядом со своей бессменной телохранительницей Кору – тоже! Интересно, здесь у нас тыл?

И надолго ли?

– А где Анну? – спрашиваю я.

– Расставляет своих людей, – говорит Марина. – Эткуру и Ви-Э с ним. Ему нужны все; видишь, оставил тут только раненых и северян. Боится за послов… впрочем, Дин-Ли с ним. Я сама задержалась только потому, что за вас как-то неуютно. Мы в самом центре событий. Трудно быть уверенной в чём бы то ни было… Хочешь поесть?

Я не уверен, но киваю. Марина разворачивает кусок полотна, вытаскивает пару лепёшек, пахнущих гарью, и сильно пахнущую гарью копчёную козью ногу. Ри-Ё разливает в разнокалиберные чашки сяшми из вместительного и очень изящного чайника тёмной глины, с прихотливым рельефным орнаментом в виде цветочных гирлянд. Сяшми тоже отдаёт гарью – что делает благородный напиток уж совсем нестерпимой гадостью. Подходит Кирри, присаживается на корточки и отрезает кусочек мяса стеклянным ножом. Ри-Ё подаёт очередную чашку сяшми Юу, тот выпивает залпом. Просыпается лянчинка, облизывает губы – мы даём ей воды со стимулятором, она жадно пьёт. Я смотрю на неё: метаморфоза идёт на всех парах, на удивление хорошо, будто у них с Юу был тщательно спланированный поединок по страстной любви. Она украдкой ощупывает сквозь рубашку собственную грудь; вид у неё трогательно беззащитный и несколько потерянный. Юу что-то шепчет лянчинке на ухо, и она прижимается к нему, зажав его одежду в кулаки. Они откусывают от одного куска лепёшки и пьют сяшми из чашки Юу.

– Умная, – негромко и одобрительно говорит Кору. – Вот я была та ещё дура…

В городе страшно тихо. Мне кажется, что я слышу какие-то далёкие звуки, но это, вероятно, только кажется. Самый тихий час, последний перед рассветом. Ловлю себя на мысли, что страстно не хочу, чтобы он кончался. Я боюсь за своих друзей. Я впервые в жизни вижу войну изнутри – и она уже надоела мне до невозможности. Я её ненавижу.

Слышатся шаги. Кто-то оступается на обломках баррикады.

Кору фокусным движением вытаскивает из-за спины пару пистолетов.

– Не надо, – говорит Марина. – Это Дин-Ли.

Кору кладёт пистолеты рядом с собой. Дин-Ли возникает из-за закопчённой стены, как привидение. Кланяется так светски, что это странно видеть здесь.

– Уважаемая Госпожа А-Рин, – говорит он извиняющимся тоном, – вы просили предупредить, когда изменится обстановка. Обстановка изменилась. Я бы настоятельно посоветовал вам, Уважаемая Госпожа, остаться здесь, по крайней мере, пока.

Марина стряхивает крошки с рук и встаёт.

– Всё так плохо?

– Плохо. Везут пушки от Дворца. Из Данхорета прибыл гонец, сообщивший, что армия на подходе.

Марина внезапно улыбается.

– Погодите, Дин-Ли, милый… Кому гонец сообщил?

– Анну… – Дин-Ли тоже улыбается. – Да, но это ничего не значит.

– Я так не думаю, – говорит Марина. – Мы идём вместе. Ник, ты останешься с ранеными – и я пришлю сюда людей, как только появится возможность.

– Вообще-то, хорошо бы, – говорит Юу. – Если что, раненых перережут первыми. Здоровых здесь маловато, защищать их некому…

Мы переглядываемся – и глаза Марины темнеют.

– Дорогой Л-Та, я каждую минуту буду думать об этом, – говорит она. – Ник, я надеюсь на вас.

– А-Рин, я люблю тебя, – говорю я, нарушая кшинасский придворный этикет. Но не могу не сказать.

– Ты так и не перестал быть варваром с диких гор, – сокрушённо вздыхает Марина, вызывая смешок у северян – и уходит вместе с Дин-Ли, унося с собой половину моего сердца.

Что меня всегда удивляло, так это белизна рассвета…

Закат почти всегда, во всех мирах, багров, кровав, залит расплавленным золотом, пурпурен – что-то такое в нём патетическое, драматическое, тревожное… этакие пышные похороны дня по всем классическим канонам. А вот новый день рождается негромко и неярко. Чуть заметная позолота, еле ощутимая розоватость – в море утренней белизны, нежно и светло, внушает радость и надежду, просто прогоняет тьму и всё, без всякого пафоса, нажима и напряжения. И – редко наблюдаемое таинство: на закате мы бодрствуем, совы, так сказать, а на рассвете мы спим. Наверное, поэтому оптимистов на белом свете меньше, чем пессимистов…

И вот небо над Чанграном такое белёсое, еле-еле розоватое, чуть золотистое, и воздух пахнет утром, свежим утром с примесью горелого дерева, тряпок и мяса – и я это всё ощущаю, как последние минуты тишины. Обожжённый волк, чьи щека, подбородок, шея и грудь уже не выглядят, как ночной кошмар – покрыты сероватой пенкой «заморозки», регенератора для тканей, повреждённых термически, вдруг садится на тюфяке, поджав ноги, прикусывает костяшки пальцев и начинает плакать. Без рыданий и прочих спецэффектов, но слёзы льются потоком.

– Тебе больно? – спрашивает Кирри.

– Меня-то за что убьют вместе с вами?! – выдыхает он тихо и отчаянно, в смертной тоске. – Я-то Льва не предавал, я – наоборот, что ж, я виноват, что ли?!

– Вот за это мы и воюем, – говорит Кору. – Ты не предавал, а тебя предадут. Тебя уже списали со счетов, дурак ты. И никому ты ничего не докажешь – тебя назовут врагом и казнят, как врага, в тебя будут плевать, а тебе только и останется, что распускать сопли и тратить влагу в пустыне. И знаешь, брат, это ведь всегда так: пока ты плюёшь – всё кажется хорошим и правильным, а стоит только понять, что будут плевать в тебя – так и открываются глаза. Появляется охота скулить: «А за что меня-то? Я же был хороший, как все, как велели…» Скажи, права ли я?

– Ты – женщина, – пренебрежительно бросает волк.

– Тебя надо было обрезать, чтобы ты лучше понял, чего стоишь на этой земле? – усмехается Кору. – Зря вас жалеют, зря. Нас всех надо возить мордой по грязи, пока не поймём…

Просыпается Элсу, трёт глаза, сипло говорит:

– Кору, ты чего бранишься?

Кору тут же забывает про волка, наклоняется к своему Львёнку, помогает ему устроиться удобнее, даёт напиться:

– Как ты, командир? А?

– Хорошо молился, – шепчет Элсу. – Творец, видно, услышал.

И мне кажется, что я слышу далёкий топот копыт. Кавалерия идёт? Это даже не столько звук, сколько ощущение вибрации почвы, воспринимаемое спинным мозгом больше, чем ухом.

Всадники и пушки.

– Ник, – вдруг говорит Юу, – это Рийну. Я… мне очень хочется, чтобы она жила. Мы, знаешь… встретились глазами в драке… и вышло что-то… я не думал, что на войне так бывает. Нам всё стало неважно. Бой, не бой… мы одни были среди этой свалки. Хок, Ник, мы ведь ни о чём не думали, ни о наших странах, ни о вере… Солдат говорит «трофей», когда ему неловко сказать «возлюбленная»…

Рийну кивает, прислонившись к плечу Юу как-то совершенно по-родственному. Юу обнимает её и прижимает к себе.

– Если всё это выгорит, – говорит он, – я поговорю с её родителями. Объясню. У нас будет свадьба, знаешь, правильная свадьба, с Озером Звёзд, с пионовыми пирожными, с целованием клинка… чтобы все видели, весь Чангран – мы друг другу принадлежим на равных правах. Просто – Небеса судили ей быть женой, а мне – мужем. А вот если я умру сегодня…

– Тогда и я умру, – вдруг спокойно и твёрдо говорит Рийну. – Разве мне тебя простят когда-нибудь, если ты умрёшь, а твои Львята проиграют? Думаешь, я после этой ночи смогу быть рабыней у всяких озабоченных гадов? Прости, Барсёнок, этого не будет.

Юу целует её руки, отстраняет их от себя – и заряжает пистолеты.

– Мы уедем в Кши-На, – говорит он, улыбаясь. – В Тай-Е, в город, прекраснее которого нет на свете, в Тай-Е, к моему Брату, к моим Сестричкам и к моей Сестре-Государыне. И ты будешь придворной дамой, самой красивой из всех, а я нарисую тебе на веере двух фениксов.

– Почему? – спрашивает Рийну и заряжает третий пистолет.

– Фениксы означают полёт душ. Мы взлетели в небеса и встретились под самым солнцем, – говорит Юу и прислушивается. – В наших сердцах раскрывались цветы и сияли звёзды… у меня никогда не получатся такие дивные фениксы, как у Ча, он рисовал лучше всех при дворе… но тебе понравится…

– Мне понравится, – говорит Рийну. – Ты убьёшь меня, если не будет другого выхода, Барсёнок? Если у меня не хватит сил?

Юу кивает.

– Посмотрите, как эти двое друг друга хоронят! – фыркает Кору. – Спасибо, братья-сёстры, лошади дворцовой стражи увязнут в этом море соплей, мы победим!

Элсу невольно улыбается – и Юу с Рийну смеются. И мы слышим пушечный залп – и далёкую пальбу из ружей.

Просыпаются нори-оки, тянут Кирри за одежду, расспрашивают вполголоса; он, присев рядом на корточки, говорит и улыбается – как взрослый, успокаивающий детей. Раненые волки, накаченные стимуляторами, мечутся во сне. Ри-Ё смотрит на меня вопросительно: «Началось?»

Рийну делает попытку сесть – и еле сдерживает крик.

– Скоро пройдёт, – говорит Юу, и вид у него такой, будто это он ломается.

– Анну встретил наших у Дворцовых Ворот в город, – говорит Рийну сквозь зубы, пытаясь вморгнуть выступившие слёзы. – Это не по нему. Это он. Со сторожевых башен.

– А наши-то, – бормочет обожжённый волк, – наши у Дворцовых… ночная стража… что с ними? Мёртвые? Предали?

– Половина на половину, наверное, – предполагает Кору.

Элсу сжимает кулаки.

– Там Анну, там Эткуру… а я тут…

– А ты, командир, сунулся под пули вместо того, чтобы смотреть и слушать, – говорит Кору с ласковой укоризной. – Потому что ухитрился оскорбиться, когда дворцовые псы орали всякую ересь. Всегда был вспыльчив, Львёночек…

– А где Мидоху? – вспоминает Элсу.

– Убит.

– Ох…

– Война, командир. И мне жаль…

Пушки грохочут снова.

– Идиоты, – бормочет обожжённый волк. – Куда же они лезут?! Канониры Анну стреляют со стен – наши на тракте, как мишени…

– Ждали, что Анну сделает так же, – усмехается Рийну, кусая губы. – Ждали людей Анну, стоя на стенах, держали фитили наготове, думали, он сдурит – а теперь сами творят эту глупость.

– Или это – предательство! – рычит обожжённый. – Кто-то во Дворце решил положить братьев у этих адовых ворот, суки!

– Они просто не верят, что Чангран уже наш, – говорит Кору презрительно. – Они думают, что им дадут прогарцевать по городским улицам, а мы будем лежать тут ниц, в пыли, и ждать, когда они нас расстреляют! Ох, и дерьмо же…

Элсу смотрит на Кору с тихим обожанием.

– Кору, солнце моё, метаморфоза превращает в бабочек северянок, но не тебя! – говорит он восхищённо, и Кору прячет в ладони довольный смешок.

– Правильно делает, – говорит Рийну. – Всё делает правильно. Мне нравится твой командир, Барсёнок.

– Ненадолго, – говорит обожжённый. – Если девка права, то наши ещё опомнятся.

– Меня называешь девкой, ординарца Львёнка? – удивляется Кору.

– А как тебя называть, братом?! – огрызается обожжённый волк и тоже удивляется, потому что реплика вызывает смех не только у Элсу, Юу, и самой Кору, но и у проснувшихся раненых.

Канонада, тем временем, превращается в настоящую артиллерийскую дуэль. Грохот разрывов. Стрельба из пистолетов почти не слышна за пушечной пальбой.

– Ага. Наши развернули лафеты, – говорит обожжённый. – Сейчас высадят ворота – и в преисподнюю…

– Наверное, – соглашается Рийну. – А чему ты радуешься? Тебя, брат, обрежут или прирежут – и разбираться не будут, за кого ты переживал.

– Как можно быть настолько развратным типом, чтобы рубиться с врагом, а думать о его теле – не постигаю, – бормочет обожжённый, но это уже просто попытки заглушить страх и ощутить себя на высоте.

Мне кажется, что я слышу в грохоте пушечных залпов треск и хруст ломающегося металла – и канонада делается реже, зато снова слышны выстрелы из пистолетов, вопли, кажется, и дикий визг лошадей.

– Они в городе, – говорит Кору. – Или сейчас войдут. Драка в воротах.

– Нет, – говорит Элсу, кусая губы. – Может, ещё и нет. Ворота по-всякому легче оборонять, чем войти в них.

Мне становится нестерпимо сидеть здесь, когда там идёт бой. Там наверняка нужна моя помощь. Я не выдерживаю.

– Элсу, – говорю я, – Юу, ребята, простите меня. Там – раненые, а я с лекарствами – здесь. Всё равно тут от меня мало толку.

Ри-Ё и Кирри встают, но я качаю головой.

– Вам оставлю снадобья, убивающие боль. Вот и вот. Кирри умеет этим пользоваться. Вы тут – за меня. А мне нужен кто-нибудь, кто знает город и может идти. Есть такие?

– Я, – неожиданно говорит обожжённый волк. – Побежали смерть искать, а, язычник? – и смеётся той половиной лица, что целее.

– Я бы ему не верила, – говорит Кору.

– Ну а я верю, – улыбаюсь я и помогаю обожжённому подняться. – У него там тоже раненые братья, видишь ли. А ещё он боится умереть в компании диссидентов, а не в бою. Да?

– Да, – говорит обожжённый. – Меня звать Нухру ад Эра. Пойдём, Ник, поглядим – душа болит сильней, чем рожа, Творец мой оплот…

– Чангран – такой красивый город, – говорит Кирри дрожащими губами. – Посмотри на него, Ник…

Ри-Ё держит пакет с ампулами, кивает. Его глаза полны слёз.

Кирри подаёт Нухру меч, а Юу – заряженные пистолеты. Нухру затыкает пистолеты за пояс жестом мультипликационного разбойника.

– Хочешь сам себе естество отстрелить и в Синюю Цитадель уйти? – спрашивает Кору, но Нухру не обращает на неё внимания. Он слушает – и тянет меня за рукав.

И мы бежим с базарной площади по вымершим утренним улицам, мимо наглухо закрытых дверей и ворот, в сумраке вторых ярусов городских зданий – а по улицам постепенно расползается туман порохового дыма, и я слышу… людей слышу.

Не только оружие. Бой совсем рядом.

– Тебе не больно, Нухру? – спрашиваю я на бегу.

– От резких движений только, – выдыхает он. – Волшебство. Я в курсе, что ожоги обычно дико болят – гуо тебя поцелуй, Ник, как ты это делаешь…

– Рубцы останутся, – говорю я зачем-то.

Нухру неожиданно прыскает, как девушка.

– Вот и славно. Девкам не помешает, а парни не позарятся! – и останавливается.

– Что? – спрашиваю я.

– Площадь перед воротами, – Нухру машет рукой на поворот улицы. – Замедлись, подстрелят.

Мы осторожно заглядываем за угол дома.

На площади – свалка. Бойцы спотыкаются о трупы. Ворота разнесли ядрами в клочья, обломки чугунной решётки и тяжёлых створов валяются на разбитой мостовой. Пяток разбитых телег и какие-то бочки используются нашими, как прикрытие для стрелков – но как они разбирают в общей сутолоке рукопашной, по кому стрелять, не постигаю. Сверху, с городской стены, палят из пушек по наступающим – но выстрелы всё реже. Всё вокруг затянуто дымом – и я мало что могу разобрать. От едкой пороховой вони тяжело дышать.

И тут меня осеняет, что, в сущности, я не знаю, что делать. Я – сугубо штатский человек, и я – последний землянин, который обнажит оружие в чужом мире для чего-нибудь, кроме тренировки, игры или попытки достичь взаимопонимания. И сейчас – никого из них я не убью.

Я не могу, не имею права их убивать.

Следовательно, сейчас убьют меня. Я спокойно, как-то отстранённо, это понимаю – и обвожу площадь внимательным взглядом, следя за качеством передачи изображения. Для далёкой Родины – напоследок.

На брусчатке, в метре от моей ступни – тонкая рука в медном браслете, воскового цвета, заканчивающаяся у локтя лохмотьями красного мяса и белой торчащей костью; и почему для меня в этой бойне должны быть какие-то исключения? Потому что я тут наблюдатель?

Нухру вдруг резко толкает меня в плечо – пуля обдирает мне щёку и выбивает фонтанчик каменной крошки из стены дома.

– Дурак ты, – шипит Нухру и тянет меня за руку по какой-то сложной траектории. – Не дёргайся, ты, я твою шкуру спасаю, чтоб не подстрелили тебя, дурака…

Мы пробираемся вдоль стен, по периметру площади. Нухру дёргает меня то и дело, останавливает или заставляет двигаться быстрее – и я, убей меня Бог, не понимаю, какая ему в этом корысть.

– Куда ты меня тащишь, друг дорогой, а? – спрашиваю я, когда мы оба вжимаемся в нишу у разбитого фонтана, а в ворота влетает ядро, врезавшись в стену метрах в десяти от нас. Брызжет щебень, какие-то осколки… вытираю лицо – больно…

Нухру стоит так, что у меня закрадываются подозрения: он намерен закрывать меня собой.

– На стену я тебя тащу, – говорит он. – Куда же ещё? К Анну твоему. И я тебя туда дотащу живым, чтоб ты сдох, – и снова дёргает за руку. – Пригнись, дылда… нет, наши – идиоты всё-таки… по кому они сейчас-то садят из пушек, отцов их пообрезать…

Этого парня я совершенно перестал понимать. Он лупит меня плечом о каменный выступ, который раньше был, наверное, какой-то архитектурной деталью, он стреляет из пистолета куда-то в пороховой дым и белый свет – в кого-то, я всё-таки думаю, он заставляет меня прижаться к стене – и тут нас замечает волчица с растрёпанными кудрями и окровавленным мечом.

– Ник! – кричит она радостно и перепуганно, и они вдвоём с Нухру начинают меня защищать изо всех сил – отбиться уже невозможно.

В их глазах я – штатский недотёпа, и они совершенно правы. Они – наша волчица и волк из Дворца – действуют заодно, слаженно и чётко; Нухру что ж, теперь на нашей стороне?!

А я, как полагается недотёпе-этнографу, мешаю людям спокойно воевать.

Нухру и волчица парируют удары, предназначенные мне. А я прохожу полем битвы, не обнажив меча – и мне не дают остановиться, чтобы помочь юному волку, лежащему на мостовой, который кричит и хватает меня за ногу. Меня волокут волоком, пули свистят, кажется, у самого лица, я чувствую себя, как замороженный, но пытаюсь сопротивляться своим милым друзьям, которые рискуют собой из-за меня.

– Иди же, иди! – вопит Нухру и бьёт меня в спину кулаком, а волчица тянет меня за руку, а я пытаюсь вырываться и говорить, что вот там же раненый, и со стены бухает пушка, а на той стороне визжит лошадь, и кто-то стреляет из мушкета старого образца у меня под самым ухом так, что я чуть не подпрыгиваю, и передо мной кто-то распахивает дверь в темноту, а Нухру и волчица вталкивают меня во мрак, воняющий кошачьим аммиаком, и я чуть не падаю на ступеньки, а сверху – свет, и я бегу наверх.

И меня хватают за руки изо всех сил прежде, чем я успеваю что-то сообразить.

– Ник, миленький, жив! – выпаливает Ви-Э и тащит на солнечный свет, с лестницы, расположенной внутри стены, на смотровую площадку и дорожку для дозорных. – Хорошо, что ты пришёл. Мой Лев ранен, а у А-Рин кончилось лекарство.

Здесь воюют, как дело делают. Волки и волчицы с пистолетами и ружьями – у бойниц. Дин-Ли и волчица, с ног до головы в пороховой копоти, как черти, льют воду на пушки; это бесполезно, впрочем – ядер больше нет. И на смотровой площадке, прижавшись спинами к зубцам, защищающим бойцов – Анну, Эткуру и Марина. Три стратега, изучающие обстановку.

У Эткуру на плече – повязка из платка, вымокшего в крови. И я подхожу остановить кровотечение и наложить нормальный пластырь, тут же ощутив себя в своей тарелке. А Марина говорит:

– Вовремя, Ник. Взгляни туда.

Туда? А что там такого? Бой за город, я это видел снизу. Подробно. Я вкалываю Эткуру стимулятор, и он сжимает мою руку:

– Вряд ли понадобится, Ник, но спасибо всё равно, – и снова поворачивается туда, куда все они смотрят.

И я, в конце концов, смотрю.

Непонятно, на чьей стороне перевес. Пожалуй, скорее, на нашей. Во всяком случае, основные силы Дворца ещё не в городе. Но я тут же понимаю, что это – дело времени.

Примерно в километре от стены, за месивом из убитых людей и лошадей, за опрокинутыми и просто брошенными пушками, за разбитыми повозками, за воронками от разрывов – правильным каре, неподвижным до ужаса, выстроены всадники. Сотни три, наверное, всадников – а с флангов их окружают так же неподвижно стоящие пешие солдаты. Все в синем, с лицами, прикрытыми капюшонами. И боевые кони под синими чепраками.

Просто – люди Синего Дракона стоят и ждут, что будет. Ждут момента или приказа вступить в бой – свежие силы Льва Львов, и, как говорят, лучшие бойцы Лянчина. И самые беспощадные.

И где-то среди них – хирург Инту, с его умными девичьими глазами и тенью улыбки. «Скоро мы все узнаем истину». Зачем же Дракон тебя посылал, Инту? Ведь вы всё равно дорежете тех, кто уцелеет – даже тех, кого ты лично перевязывал…

Анну с чёрными синяками под ввалившимися глазами, облизывает губы, искусанные в кровь.

– Всё, Ник. Я думал, мы отбились – но пришли синие. Я надеялся – они не придут. Нет. Всё было зря.

– А Творец, Анну? – вдруг говорит Марина.

– Что? – он удивляется, поворачивается к ней всем телом. – Что ты говоришь, сестра?

– Творец, Анну. Господь. Небеса. Молись, – говорит она тихо и страстно. – Разве не это – последняя надежда правоверного? Ты ведь веруешь, Анну? Молись.

Анну смотрит на неё расширившимися глазами. Он поражён. А Марина рявкает на нас с Эткуру:

– Ну! Зовите силы небесные! Мы же правы, братья! Молитесь! – и обращается к разгорающимся утренним небесам по-русски, страстным, почти фанатичным тоном, с огнём в горящих очах. – Дядя Ваня, говорит резидент Санина, основание экстренной связи – операция «Знамение». Не обошлось. Свяжи меня с Юйти. Каскад готов? Ориентируйтесь на мой сигнал, объект – в полутора метрах от меня. Даю отсчёт. Десять, девять, восемь…

Наши вышвыривают верных за ворота – и останавливаются: теперь и они видят. Уцелевшие канониры Дворца заряжают пушки последними ядрами. Строй синих вздрагивает – и кони делают шаг.

Львята и волки смотрят на Марину – а Марина кричит в небо:

– Четыре! Три! Два! Давай! – и воздевает руки.

И в прозрачной, ещё не выгоревшей небесной лазури вдруг ослепительно вспыхивает алое и золотое пламя, и восходящее солнце раскалывается радужным порталом – и из него собирается огромный и осиянный огненный лик лянчинского Творца, тонкий, мудрый и строгий, как на классическом храмовом барельефе, только живой. И все живые поворачивают головы, смотрят, щурясь, не в силах выдержать нестерпимого света – и падает тишина.

А Творец, голограмма, мираж, знамение, наше рукотворное чудо, простирает длань над Чанграном, над нашей крепостной стеной, над нашими головами, длань – размером с космический крейсер, и легчайший блик от её сияния скользит по нашим лицам – и белые цветы миндаля, или белый снег Кша-На, или манна небесная, сыплются с солнечных пальцев и тают, не долетая до земли. Цветочная метель над Чанграном, над городом без проклятия, над головой Анну, вставшего в рост, когда все остальные рухнули на колени или попадали ниц – цветы Анну, цветы Лянчина, цветы – общий для всех нги символ мира, любви и детства, цветы – древний и забытый сто лет назад, но снова принесённый на эту землю выстрадавшими его смысл бойцами с севера символ любящей женщины, будущего плода, материнства.

Видение, закончившее войну, держится минуты четыре-пять – и медленно растворяется в небесах. И солнце снова – только солнце, но всем понятно, что сам Творец смотрит из сияющего диска его, и все, наши, тамошние, синие, сломав свой совершенный боевой порядок – подходят к крепостной стене, задрав головы, чтобы попытаться увидеть Анну и высшую справедливость… а Анну стоит, опираясь руками на край бойницы, слизывает кровь с губы и смотрит, как эскорт синих стражей сопровождает к въезду в крепость двух всадников.

Высокого седого бойца, сидящего в седле, как мог бы сидеть пожилой эльф, и маленького светловолосого юношу в синем плаще…

* * *

Анну бы сбежал по лестнице вниз, и схватил бы коня за повод, и придержал бы стремя – но на него напал какой-то странный столбняк. Он только пожирал подъезжающих глазами и пытался уместить в голове то, что произошло.

Он чувствовал на себе взгляд Эткуру – почти благоговейный – и слышал, как волки под стеной выкрикивают его имя, но именно сейчас, когда вера получила абсолютное подтверждение, Анну веровал в высшие силы меньше, чем когда бы то ни было.

Если бы кто-нибудь рассказал Анну, что он своими глазами узрит лик Творца в сиянии славы – и, созерцая сей лик, будет прикидывать, каким механическим фокусом это сделано – ох, не поверил бы Львёнок ещё полгода назад. Скептиком его сделал Ар-Нель. Скептиком его сделала и лекарская наука Ника.

Ведьмаки, подумал он о Нике и А-Рин без малейшей неприязни, просто принимая очевидный факт, разве что – с некоторой иррациональной усмешкой. Убивать им вера запрещает, а колдовать – нет, помогли, чем могли. Кощунство? А Святой Совет – не кощунство?

Аргумент для синих. И вернули Ар-Неля.

Считать ли это краденой победой? Или – хороши все средства?

Внизу вопят: «Творец – за тебя, Анну!» – что ответить?

А если эти двое – или трое? может, и Ар-Неля надо считать? – так уверовали в справедливость, что ИХ, а не Анну, истовая вера нарисовала этот лик на солнечном диске? Тогда – почему же ведьмаки?

Я ведь тоже веровал в справедливость. Я имел веры побольше, чем с семечко т-чень, так почему бы и моей вере не осыпаться лепестками с небес в тот момент, когда всё кажется конченным, подумал Анну, чувствуя, как каменный панцирь постепенно исчезает с сердца. А если – это мы все, а не только трое? Если – все мои женщины, если все преданные братьями и отцами волки, если все чангранские рабыни, если все обрезанные мальчишки, у которых не было детства и не будет юности, если все тени всех убитых – ТОГДА это настоящий лик?

Как я вообще могу сомневаться, вдруг чётко и ясно высветилось в сознании Анну. Как бы не было создано это знамение, чьими бы молитвами, чьими бы заклятиями или проклятиями – выразило оно именно то, о чём, так или иначе, думали все.

Ар-Нель говорил, что верит в истину. И я верю в истину. А наша попытка исправить зло – это и есть истина. Точка.

Анну улыбнулся Эткуру и сказал:

– Пойдём вниз, брат. Нас ждут там.

И они спустились на площадь у дворцовых ворот, где ждали и синие, и мирские, и северяне, и южане, и целые, и раненые, и мужчины, и женщины – в одной толпе, а мёртвых покрыл освящённый самим Творцом миндальный цвет. Анну шёл – и бойцы касались его одежды, потерявшей цвет от копоти и крови, даже синие братья, которым устав не велит никаких праздных прикосновений. И в это самое время у городских ворот, отпирающихся на чойгурский тракт, стояла армия из Данхорета, успевшая к знамению, но опоздавшая в бой – и Нуллу-Львёнок не знал, что ему теперь делать: то ли уводить бойцов назад, попытавшись что-нибудь соврать, пока никто не опомнился, то ли сбежать прямо сейчас, дёрнув верблюда за кольцо в ноздрях – потому что вряд ли станут догонять.

Наимудрейшему Бэру придержали стремя его братья. А Ар-Нель смотрел на Анну с седла странным, отрешённым каким-то взглядом. И спрыгнул с коня, когда Анну подошёл.

Он выглядел очень усталым, и синий плащ Цитадели прикрывал жалкие затрёпанные лохмотья. Церемониальный меч Вассала Двора Тай-Е, меч Барсёнка сиял на его бедре – но вместо ожерелий из топазов и золотых фигурок его шею украшал замызганный шнурок с теми самыми Стрелами Небесными, дарёными, наидешевейшими, наивным деревенским талисманом. И он смотрел без всякого, кажется, ожидания, напряжения и надежды. Даже без радости.

И Анну с невероятным трудом погасил в себе дикое желание заорать на толпу глазеющих и вопящих приветствия и клятвы: «Да ради какой грязной гуо вы тут торчите-то все?!! Пошли вон! дайте сказать… два слова… брату…» – но в действительности он не мог не только орать, но и говорить.

– Благие Небеса, как ты невероятно велик, Лев, – сказал Ар-Нель с той самой ледяной иронией, которая бесила и очаровывала Анну с первого момента их знакомства. – Я не уверен, что смею обращаться с жалкими речами к такой блистательной особе, как Лев, избранный не только людьми, но и Небом. Целую твои руки и прошу позволения говорить в твоём присутствии.

Но не шелохнулся. Но Анну понял всё и даже больше, чем всё. И – силу и ярость боя, который выдержал и в котором победил Ар-Нель, там, в Цитадели, где в его распоряжении были только слова и разум. И – силу его преданности. И – северную гордость, не позволяющую потерю лица даже на несколько секунд.

– А руки целовать, Ар-Нель? – сказал он, усмехаясь. – Ты, Ар-Нель, ты опять хочешь обойтись одними словами. Не получится.

– Почему? – спросил Ар-Нель насмешливо.

– Потому что я вызываю тебя на бой, – сказал Анну, сам поражаясь, что говорит это ввиду толпы, рядом с внимательно слушающим Синим Драконом, после безумной и бессонной ночи – ещё не решив, что делать дальше. – Потому что ты, Ар-Нель, ты, наверное, последний человек на свете, который считает меня трусом – и пора бы разубедить тебя и вообще северян.

В серых глазах Ар-Неля вспыхнул солнечный свет.

– Ты хочешь доказать всему Лянчину, что не боишься поединка за любовь, который твои соотечественники запретили сугубо из страха – или у тебя есть ещё какие-нибудь резоны, Анну?

– Признаний перед всем Лянчином хочешь? – Анну невольно – и который раз уже – перенял тон северянина. – Будто не знаешь… что я с самого Тай-Е таскаю с собой твою тряпичную игрушку… и как я тебя…

– Твоё бесстрашие заходит так далеко, что ты не боишься осиротить свой народ? – спросил Ар-Нель безжалостно. – Был обожаемый воинами Львёнок – и Небесами данный Лев – а в случае неудачи станешь моей подругой? Оэ…

Анну вздохнул и поднял голову.

– Моим сёстрам метаморфоза не помешала пойти умирать за истину, – сказал он. – И мне не помешает. Ты полагаешься на свои Небеса, а я вручаю себя Творцу. Пусть он решит. И пусть сожжёт меня в прах на этом месте, если я считаю путь женщины низким, недостойным или стыдным.

– Львица? – спросил Ар-Нель, улыбаясь.

– Там видно будет, Ча. Я не боюсь поражения, но верю в победу.

– Хорошо, – Ар-Нель улыбнулся почти кротко. – Не сейчас. Обычай не велит сражаться за любовь, не умывшись и не выпив чок… или сяшми. Вечером – или завтрашним утром. Когда прикажешь, Лев – я в твоём полном распоряжении, – и поклонился, как северный посол. – И нам не годится тратить слишком много времени на выяснение отношений, когда Глубокоуважаемый и Почтенный Учитель Бэру желал бы сказать тебе несколько слов.

Ах, да. Бэру.

Синий Дракон в окружении своих бойцов, высоченный и седой, как пепел походного костра, стоял, скрестив руки на груди, и внимательно слушал. Чересчур даже внимательно.

– С тобой я тоже хотел поговорить, Бэру, – сказал Анну менее мрачно, чем собирался.

Губы Дракона, тонкие, как шрам, тронула тень усмешки.

– Лев вспомнил обо мне… Благодарю.

– Лев? Ты меня так зовёшь?!

– Лев Львов, если бы у меня осталась хоть тень сомнения, в том, как к тебе обращаться, я не беседовал бы с тобой, – Бэру усмехнулся откровеннее. – Ты – одно из двух: или Лев, или враг Льва, а, значит, и мой враг. Но если ты – Лев, значит, во Дворце Прайда – никто. Как говорит твой северный друг, мертвец.

– А я? – спросил Эткуру из-за плеча.

– И ты, Львёнок. Мёртвый Львёнок мёртвого Льва, – констатировал Бэру. – Маленький северянин, твой северянин, Лев, убеждал меня, что я должен стать мечом в деснице Творца; Творец изъявил волю. Я вынужден согласиться с язычником – и я стану мечом. С Льва Львов, владыки Анну ад Джарата начнётся новый Прайд.

Толпа расступилась, пропуская синих братьев, сопровождающих Элсу. Маленькому Львёнку было тяжело идти, и он опирался на плечо Кору. Синие всадники, подъехав с другой стороны, сбросили с седла Нуллу. Третий сел, подтянув колени к груди, и уставился на Анну снизу вверх с тем беспредельным ужасом, какой должен бы сопровождать созерцание выходца из ада.

– Так я и думал… – пробормотал Эткуру в тоске, пытаясь соорудить презрительную мину. – Ну не говорил ли я, Анну…

Ви-Э, изменившись в лице, дёрнулась вперёд, но синие удержали её осторожно и крепко – за плечи и руки. А Ника и А-Рин нигде рядом не видно; Анну подумал, что они, наверняка, исцеляют тяжелораненных.

– Ты – сам Владыка Ада! – выдохнул Нуллу. – Я не знаю, как ты это сделал – но ты это сделал, именно ТЫ это сделал, Анну – нечистыми чарами, ты душу продал…

– Приколи ты эту тварь, Лев, – сказал Хенту, гадливо морщась. – Трус, палач, подонок… Вели людям Дракона заткнуть его и закопать где-нибудь… погань.

– Приказываешь, Хенту? – улыбнулся Анну – и его сотник тут же стушевался, но волки из Данхорета смотрели зло и напряжённо.

– Вот – те, что были в городе, – сказал Бэру. – А те, что во Дворце, ждут тебя во Дворце. И Престол ждёт. Ты можешь принять его из моих рук, как Линору-Завоеватель. Ты же знаешь: Синяя Цитадель принимает решение, сообразуясь с Отцом Небесным – и всё. Дело за тобой, верши правосудие… или расправу. Что хочешь.

– Отпусти братьев, Бэру, – сказал Анну негромко. – Брата Эткуру и Маленького Львёнка. Я их люблю, они мои советники и друзья, их место – в Прайде. И их женщинам – место в Прайде. Это будет называться – Львицы. Так вот, я не хочу слышать о них слова «мёртвые Львята».

– Не боишься, что кто-нибудь из них ударит тебя в спину? – спросил Бэру с неуловимой интонацией то ли сожаления, то ли насмешки. – Нож им в руки вкладываешь, Лев Львов.

Анну ощутил, как каменеет его лицо.

– А зачем им бить в спину, которую они прикрывали полгода? – спросил он, снижая голос, чтобы не наорать. – Если, паче чаяния, я буду побеждён в поединке, то Маленький Львёнок, брат Элсу, станет Львом Львов…

– А я? – вырвалось у Эткуру.

– А ты – нет, – невозмутимо ответил Анну, и над растерянной миной Пятого Львёнка расхохотались бойцы, улыбнулись даже синие стражи, а Ви-Э обняла, наконец, своего друга сзади, положив голову на его плечо. – Мы с Эткуру в том случае останемся в Совете Прайда, – продолжал Анну. – Но это – если меня победят, а для этого новое чудо понадобится…

Бойцы веселились, Бэру рассматривал лицо Анну, будто не мог поверить собственным глазам, Эткуру сконфуженно улыбался, а Элсу сиял, забыв о боли и ранах, используя мгновения триумфа полностью… Анну встретился взглядом с Ар-Нелем – и Ар-Нель еле заметно кивнул.

– Про Львёнка Нуллу ты ничего не сказал, – напомнил Бэру.

Анну снова быстро переглянулся с Ар-Нелем, оценил собственную шальную мысль – и обратился к своим волкам:

– Среди вас есть кто-нибудь, кто его НЕ ненавидит?

Бойцы как-то замялись – и Анну не понял, что означает эта заминка: либо Нуллу вызывал отвращение у всех поголовно, либо волки опасались, что симпатии к мёртвому Львёнку могут принять за предательство.

– Нуллу не умрёт, – сказал Анну, – но Львёнком не останется. Его учили убивать, его учили делать подлости, его плохо учили, в общем, но он ещё молод, и… В общем, я отдам его тому, кто захочет взять. В качестве подруги – если метаморфоза его исправит, и рабыни – если ничего не получится.

– Нет! – вскрикнул Нуллу, стискивая кулаки – и чуть не на четвереньках подобрался к ногам Анну. – Лев, нет, я умоляю, убей меня, только не это, я верую в Творца, я прошу прощения, я присягну тебе, только не надо…

– Вот он – страх, которому я объявил войну, – сказал Анну. – Смотрите, люди: вот Нуллу меньше боится умереть, чем дать жизнь детям. Разве любая женщина из моей армии не стоит вдесятеро больше, чем такой мужчина? Сила остаётся силой, душа остаётся душой, а человек остаётся человеком. Я хочу, чтобы Нуллу это понял. Кто его возьмёт?

Винору ухмыльнулся и на треть вытащил из ножен кинжал, но Анну покачал головой.

– Нет. Вызови его на поединок. Зачем тебе подранок, Винору? Это – львиная кровь, пусть у неё родятся хорошие дети. Освободите место и верните Нуллу оружие. Новый Прайд – новый закон: если боец не трус, он не возьмёт женщину без поединка. Кто боится – пусть живёт один или покупает рабынь – но называть его волком не за что. Воин вверяет себя Творцу и не пасует при виде чужого меча.

Синий страж протянул Нуллу меч со знаками Прайда. Волки и синие братья расступились широким кругом, освобождая место для поединка; на их лицах было то нервное оживление, какое Анну обычно видел только перед боем за чужой город. Нуллу взглянул на Анну отчаянными глазами, полными слёз:

– Брат, пожалуйста… Анну, не делай из меня посмешище… я не могу.

– Тебе придётся, – сказал Анну. – Чем лучше ты будешь защищаться, тем красивее станет твоё тело после метаморфозы. И легче роды, говорят. Северяне говорят – они знают, язычники.

Нуллу взял меч и отшвырнул в сторону ножны. Его заметно трясло, даже руки дрожали; Винору гладил ладонью лезвие своего меча, улыбался, то ли кровожадно, то ли похотливо, и ждал, когда Львёнок встанет в настоящую боевую стойку.

Нуллу встал. Анну со странным удовольствием увидел в его глазах зарождающуюся решимость, огонёк настоящей отваги. Львёнка увидел. Сколько Анну ни встречался раньше с Нуллу во Дворце Прайда – ни малейшей тени бойца, ни одной живой чёрточки не мелькало в смазливом и надменном лице Третьего – а вот тут, на площади перед разбитыми воротами, в толпе, перед такой жестокой игрой, какая Третьему Львёнку и не снилась…

Язычники давали своим преступникам, искупающим грехи метаморфозой, палки против мечей – но Анну решил, что это будет слишком низко, да и ни к чему, в сущности. Нуллу не мог равняться с Винору – как спесивый Львёнок, слишком любивший всяческие телесные радости мог противостоять старому бойцу, ветерану нескольких тяжёлых кампаний? Винору гонял Львёнка, как щенка, не торопясь кончать с ним, заставляя отступать и уклоняться – Нуллу держался исключительно на остатках самолюбия… тем удивительнее, что чистый огонёк в его взгляде не погас, а разгорелся ярче.

Волки, окружавшие место поединка, молчали недолго: видимо, молчать, наблюдая такое зрелище – выше человеческих сил. Азарт действа был куда сильнее любых скачек и собачьих боёв:

– Да, Винору, да! Обрежь его!

– У Львицы красивые глаза!

– Винору, у тебя родовые знаки есть? Ты ей личико раскрасишь или как?! – и кто бы мог подумать, что в присутствие Львят у волка повернётся язык такое ляпнуть?

– Тише вы, псы! – огрызнулся Винору, довольно, впрочем, беззлобно. – Не пугайте мою подружку, гуо хвостатые!

И тут Нуллу, как северный плебей, дерущийся на палках со своим приятелем, вдруг выдал:

– Ещё неизвестно, кто тут чья подружка, Винору!

Хохот и свист придали Львёнку храбрости и сил, он атаковал, столь же отчаянно, сколь и неумело – и Винору выбил меч из его руки, даже не царапнув.

В тот момент, когда меч с львиной головой отлетел в сторону, Нуллу шарахнулся – и волки толкнули его к Винору совершенно так же, как сделали бы северяне, Анну понял, что остановить это действо ему не удастся. Он беспомощно оглянулся на Ар-Неля – и с удивлением увидел, что Ар-Нель наблюдает без малейшего смущения или неловкости. Прочтя тихое одобрение на его лице, Анну повернулся, чтобы увидеть, как Винору срезает своим мечом застёжки с шикарного кафтана Нуллу.

А во взгляде Нуллу уже не было ни страха, ни стыда – только честный спокойный вызов. И Третий, и Винору, похоже, не видели и не слышали сейчас никого вокруг; происходящее перестало походить на публичную казнь.

Анну понял, что затеяв это языческое представление, поступил совершенно правильно.

Нуллу не закричал.

Означал ли этот судорожный вздох запредельную боль или что-то больше боли – Анну не взялся бы объяснять. Но когда Винору брал женщину львиной крови, как военный трофей, под взглядами солдат, на разбитой мостовой – кажется, всем, кто это видел, открылась ещё одна новая истина.

И никто не хохотал, не свистел и не комментировал – будто осознание происходящего таинства прошило всех до костей. Винору опомнился только, когда поднял глаза от лица львицы – и увидел своего командира.

– Дай ей чем-нибудь прикрыться, – сказал Анну – и поймал на себе взгляд Нуллу, которая так и не разжала рук, продолжая держать Винору изо всех сил. – Ты всё ещё хочешь умереть? – спросил её Анну.

– Нет, – выдохнула Нуллу, не отводя взгляда. – Если твой волк останется со мной.

– Она уже не девочка, – сказал Винору. – Ей будет тяжело пережить метаморфозу и роды. Но я останусь. Прости её, командир… то есть, владыка.

– Помоги ей Творец, – сказал Анну. – Я не держу зла. Пережив всё, она будет лучшей женщиной, чем была мужчиной. Коня мне.

Подвели коня под синим чепраком, со сбруей в восьмиугольных звёздочках. Анну только усмехнулся про себя забавному положению: Бэру, видимо, действительно вообразил себя Святым Хоулу, открывающим Линору-Завоевателю врата в Царство Небесное – но возражать не стал.

– Позаботьтесь о мёртвых братьях, – сказал Анну Зухру и данхоретским командирам, оглаживая жеребца. – Обо всех моих мёртвых братьях и сёстрах. Мёртвый Лев станет окончательно мёртв не позднее заката – и его кровь успокоит святые души бойцов, которыми он заслонил от меня свой страх. Лев – не Нуллу, его уже не переделаешь и не простишь.

Хенту придержал стремя – и Анну вскочил в седло. Синий эскорт и верные волки пропустили к нему Львят с их Львицами, Ар-Неля и Бэру – и кавалькада направилась к Дворцу, через разбитые ворота, по тракту, залитому кровью – к опущенному мосту через канал, на котором братья Бэру подняли штандарты Синей Цитадели.

Бэру не удержался на полпути к Дворцу – Анну просто молчал и ждал, когда он, наконец, рискнёт высказаться.

– Лев Львов, – сказал Дракон, – ты, конечно, волен в решениях и действиях, но я в жизни не видал, чтобы так тешили гуо, как ты нынче на площади… Твоё решение раздать мёртвых Львят солдатам милосерднее, правильная казнь для них – но синим ангелам не годится видеть такие вещи…

– Простите, что снова встреваю не в своё дело, Глубокоуважаемый Учитель Бэру, – сказал Ар-Нель, – но мне кажется, что зрелище не лишнее. Вы, синие стражи, слишком много знаете о духовной любви, вы, полагаю, больше всех на свете знаете о ней – но вам вовсе неизвестна любовь мирская. Вы её не учитываете. Лев продемонстрировал её созидающую силу – вот и всё.

Бэру взглянул на него, скользнул взглядом по бледному, вымазанному копотью лицу Ви-Э, по до сих пор настороженной физиономии Кору – и вздохнул.

– Новое время создало новых женщин, – сказал он. – Летописи Линору не хранят воспоминаний о его боевых подругах… которых могло и не быть в его довольно-таки варварской вольнице…

– Это означает, что моя армия сильнее, – заметил Анну, не сумев скрыть самодовольства, и порадовался про себя, что решительно никто не думает возражать очевидному факту.

А конь Ар-Неля шёл бок о бок с конём Анну, не пытаясь затеять грызню – и Анну мучительно хотелось дотронуться до локтя или колена Ар-Неля, не дожидаясь завтрашнего дня. Но Ча, очевидно, ничего не желал замечать, а его лицо было так безмятежно, будто он не мог думать ни о чём, кроме архитектурных достоинств встающего перед всадниками Дворца Прайда…