Запись N73-05; Нги-Унг-Лян, Кши-На, поместье А-Нор

Маленький Лью собирается к своему сюзерену на Праздник Листопада. Я намерен его сопровождать.

Хорошее было лето. Плодотворное. Я узнал по-настоящему много, но главное – я начинаю привыкать. Я чувствую себя очень славно: похоже, мои отношения с аборигенами налаживаются.

Мать Лью, Госпожа А-Нор, ко мне благоволит. Ещё бы – я из кожи вон лезу, чтобы стать в её маленьком хозяйстве незаменимым. Я – демонстративный бессребреник. Я успел ей объяснить, что на свете один, как перст, что, в сущности, просто искал замену семье и людей, в общении с которыми можно забыть горе – всё отлично сошло. Я получаю за работу гроши, но ем чуть ли не вместе с господами – Лью благоволит ко мне не меньше.

Да, он – старший. У него двое братишек, девяти и семи лет. С тех пор, как их отец умер от какой-то сердечной болезни, сюзерен не платит Семье – и они, непонятно как, существуют на скудный доход с земель. Клочок земли сдается крестьянам в аренду, арендная плата вносится, большей частью, не деньгами, а натурой – Госпожа А-Нор едва сводит концы с концами. Усадьба представляет собой небольшой дом, изрядно подбитый ветром, окруженный обширным и довольно сильно заросшим садом; крыша покрыта не черепицей, а тростником, внутри – чистенько прибранная нищета. Единственные предметы роскоши – книги, письменный прибор, оружие и несколько отличных картин на шёлке, оставшихся с лучших времён. Госпожа А-Нор бережет, как зеницу ока, выходную накидку – а собственное приданое постепенно перешивает в детские костюмчики. Она мне нравится, эта худая, жёсткая женщина с резкими движениями, которая смягчается только в обществе детей. Её моральные принципы неколебимы; в деревне говорят, что Госпожа А-Нор резко развернула к порогу какого-то состоятельного хлыща, пожелавшего на ней жениться. Сказала, что честная женщина принадлежит тому, кто сильнее, а не тому, кто богаче – а сила проверяется только поединком. Это в том смысле, что женщина не может сражаться: если ты проиграл – то это был последний поединок. Гордячка. Вероятно, очень любила мужа; за это говорит ещё и её фигура. По народным приметам, чем сильнее чувства, тем легче и точнее проходит метаморфоза – любящая буквально становится красавицей. Забавно, что у примет есть вполне научное обоснование: жаркая страсть – более сильный гормональный выброс.

Кроме меня, Госпоже А-Нор служит пожилая семейная пара – садовник, он же лакей, и кухарка. Садовник – суровый мужик, ровесник моего персонажа-горца, то есть, ему лет сорок; он давно женат, уже вышел из возраста возможных гормональных перестроек, его лицо огрубело, а тело как бы отлилось в форму, утратив большинство женских чёрточек. Кухарка – смешливая толстая тетка, совсем земная. «Условные женщины» сильно полнеют в двух случаях: при неудачной метаморфозе и от страстной любви к еде – у кухарки второй диагноз. Дети этих почтенных людей изображают свиту Лью, когда и они, и Лью, свободны от домашних забот. Забот хватает – сад, конюшня, птичник, где живет кое-какая живность; я ухаживаю за местной домашней скотиной, делаю массу домашней работы – и наблюдаю именно то, что хотел.

Непринуждённую и непарадную сторону жизни.

У Госпожи А-Нор нет средств содержать домашнего учителя, но детям нужно образование; она учит их сама – у моей Госпожи каллиграфический почерк, отличная память и изощренная фехтовальная техника. Младшие дети учились фехтованию у собственной матери, а их мать, будучи в статусе Юноши, когда-то считалась третьим мечом уезда. Отец Семьи, насколько я понимаю, и вовсе был фехтовальным монстром – до самой смерти он учил детей сюзерена; Лью начинал учиться именно у него, а с мамой только оттачивал мастерство. Теперь он рубится со мной – он совсем непростой противник, у него стальные тросы вместо нервов и правильное воображение убийцы. Будь у Лью боевой опыт, земному фехтовальщику в спарринге с ним приходилось бы несладко.

Ещё Лью и его Второй и Третий Братья, Ет-А и Би, которых родственникам не положено называть по именам, ловят со мной рыбу, собирают саранчу и короедов – кошмарных тварей ростом с сардельку, считаемых местным деликатесом, ставят силки на птиц и учат меня распознавать съедобные грибы. Я – дядька при барчуках, в чистом виде.

Я совершенно погружен в этот мир. Я вижу и слышу вокруг деревню. Я давно понял, отчего срывает с петель и прогрессоров, и этнографов – но дал себе слово не судить аборигенов земными мерками, и с моей психикой на данный момент всё в полном порядке.

Мы с садовником «обрезаем» поросят, которыми Госпоже А-Нор за что-то заплатили. Поросята – очень удачное приобретение. На мой взгляд, зверушки больше напоминают помесь тапира с капибарой, но функционально – форменные свиньи. У них вкусное мясо, они быстро жиреют – и совершенно всеядны. А обрезают их, как большую часть домашних животных – чтобы самцы, созрев, не рвались в драку друг с другом. Получаются не самки, а… хочется назвать результат «боров» или «мерин», скорее, кастрированные самцы. Для получения полноценной самки, во-первых, крайне желателен полноценный поединок, чтобы стресс выбросил в кровь гормоны, необходимые для трансформации, а, во-вторых, после поединка должно произойти спаривание, которое «раскрывает», окончательно формирует вторую половую систему. В обход этих условий получается бесплодное существо, мясной или вьючный скот.

Человека, с которым проделали такую вещь, называют «ничто». «Никудышник». Кошмарная участь преступников, военнопленных и рабов – тюрем в земном понимании нет в этом мире. Попавшегося злодея обрезают, как свинью: он обречен на вечный каторжный труд и общее гадливое презрение. Когда такие материи обсуждаются в присутствии землянина, его начинает мелко трясти, несмотря на любую подготовку, а местные даже ухитряются обсмеивать эту тему.

Во всяком случае, она – не табу. Но тактичные аборигены заметили, что тема мне неприятна, и не особенно распространяются. Я оставляю сбор информации о местной пенитенциарной системе на потом. В конце концов, работа только начата.

Я приобрел репутацию мужика, с трудом выходящего из глубокой депрессии. Это объясняет деревенским жителям мои длинные паузы в разговоре, моменты, когда мне приходится сражаться с раздражением, и этакое подчёркнутое, декларированное целомудрие. Из сочувствия первое время при мне старались не хвастаться женами и не болтать о семейных делах; это и хорошо, и плохо. С одной стороны, мне пришлось долго присматриваться к этой сфере жизни, с другой – у меня была фора, чтобы успеть адаптироваться.

Лью рассказывает о моих лекарских талантах матери, она, вероятно, ещё кому-то. Через некоторое время я приобретаю репутацию костоправа, это вызывает уважение. Ко мне обращаются за помощью. Я вправляю вывихи, лечу растяжения и заговором плюс наложением рук останавливаю кровотечения. Заговариваю стихами Мандельштама – горский язык производит на поселян правильное впечатление. Я не лекарь, но до настоящих лекарей далеко, они живут в городе – и их услуги дороги; я всегда под рукой и знаю, как лечить те простые болячки, которые случаются у деревенских мужиков и баб во время сельскохозяйственных работ.

К моей безобразной морде в деревне постепенно привыкают. Я вместе с аборигенами в поле и в лесу, учусь всему, чему могу – деревенские жители прощают мне безобразие, и молодёжь мало-помалу начинает обращать обычные шуточки-подначки и ко мне. Это – расположение, знак симпатии и доверия, даже влечения, но нужно заставлять себя не дёргаться, когда милейший Юноша Иу, деревенский обалдуй, с которым мы косим луг Госпожи А-Нор, кричит через покос:

– Ник, сразись со мной! Ты похорошеешь после метаморфозы, вот увидишь – и моя Мать полюбит тебя! Она одобряет крупных женщин!

Я делаю глубокий вдох и считаю про себя до пяти. А потом отвечаю:

– Я не стану с тобой драться – не хочу искать жену в постели граблями, Иу! Ты слишком тощий, тебе никакая метаморфоза не поможет.

Иу хохочет; его дружки, которые ворошат сено, тоже закатываются. Правильная реакция. Такие выпады – не всерьёз, ребята просто хотят дать понять, что твое лицо не вызывает физического отвращения. Это – своеобразная вежливость, деревенское грубоватое дружелюбие. Я предпочел бы такие знаки внимания со стороны «условных женщин», но по здешнему этикету это было бы предельно непристойно, женщины не заигрывают с чужими прилюдно ни при какой погоде. Нужно мириться с тем, что есть. Мне понадобилось три месяца, чтобы привыкнуть, не напрягаться, отбрехиваться автоматически и весело – мои покинувшие Нги-Унг-Лян коллеги так и не научились реагировать спокойно. Чёрт побери, грош цена нашим методикам подготовки кадров, если ученый в чужом мире истерикует, как жеманная девица!

Хотя порой думаешь, что с осьминогами было бы проще. Например, потому, что вряд ли тебе пришлось бы самому изображать осьминога…

Пока мне везёт и я не присутствую при поединке – крестьяне не сражаются летом, во время страды, оставляют свадьбы на осень, совсем как на Земле в старину. Я не смею смотреть на чужих молодых жен – слишком пристальный взгляд может спровоцировать убийство, и ни одна живая душа убийцу не осудит. У меня в высшей степени странное положение.

Лью хочет со мной общаться. Он благодарен мне за многие вещи – и за вправленный вывих, и за то, что я помогаю его матери, и за бескорыстие – и искренне хорошо ко мне относится. Он – славный, мой Мцыри… Но в какие же тупики он ставит меня походя!

Я понимаю, Лью растет без отца. Иногда ему хочется поговорить со старшим Мужчиной, из всех окружающих старших он выбрал меня. В сущности, я не имею морального права его отсылать… но всё время балансирую между правдой и легендой. Не могу же я врать человеку, который хочет докопаться до сути!

Вечерами я выхожу из своей каморки, устроенной рядом с комнатой Лью, подышать свежим воздухом. Сижу в беседке, густо оплетённой лианами, похожими на клематисы; Лью подкрадывается, как котенок, устраивается рядом.

– Хочешь пирога, Ник?

По статусу мне не полагается делить трапезу с Господином, но Лью от щедрот приносит пирог с господского стола и мы его съедаем. Пирог – это вполне отлично. Его начинка – вареная рыба и местные травы, а пекут его из муки, похожей на кукурузную. По мне – гораздо вкуснее и привычнее, чем жареная саранча, которую Лью обожает, и к которой мне пришлось долго привыкать.

Я отряхиваю ладони. Лью шалит – берет меня за руку, прикладывает свою ладонь к моей. Считается, что ладони должны совпадать по размеру у близких друзей и у супругов. Наши – не совпадают: узкая длинная кисть Лью с тонкими пальцами – совсем другой формы, не говоря уж о размере. Он ещё ребенок, в сущности… хотя нежной его руку не назовешь. Мозоли, царапины, обломанные ногти – не то, что рука богатого и растленного аристократа.

– Это суеверие, Господин, – говорю я. – Ты всё равно можешь мне доверять.

Лью смеётся. Вдруг спрашивает:

– Твоя жена была красивой, Ник?

Вспоминаю Зою – и киваю.

– Тяжёлый бой? – о чем это он? Ах, да…

– Да, – отвечаю после паузы. – Она была сильной и гордой.

– Ужасно резать того, кого любишь? – спрашивает, отвернувшись. – Даже ради будущего любви, а?

Ах ты, чёрт побери, какой земной вопрос…

– Знаешь, – говорю совершенно искренне, – ужасно… но, наверное, закономерно.

– А если чувствуешь, что проигрываешь бой… как ты думаешь, легче убить или умереть? Или сдаться?

Мцыри, Мцыри… Вообще-то, я в курсе его сердечных дел. Госпожа А-Нор нанимала Астролога, чтобы тот нашёл Лью достойного партнёра для боя и брака, но этот Ромео-Джульетта не принял письма. Он, видите ли, без памяти влюблён в сына своего сюзерена – с тех пор, как десяти лет от роду впервые его увидал. Детские страсти, мечты о недостижимом… Сюзерен – Смотритель Земель, важная особа, отмеченная королём. Он серьёзно богат, его статус так высок, что бедолага Лью терпим в свите только в память о заслугах отца. Я несколько раз мельком видел предмет обожания Лью – это высокий статный блондин, старше Мцыри года на три, с совершенно жлобским выражением смазливой физиономии. Он мне не нравится – и я еле сдерживаюсь, чтобы не начать выговаривать Лью, как земной девчонке, которая может попасть в беду. Это он постоянно слышит и без меня – от своей матери.

Предостережения, как всегда, ни на что не влияют и ничему не помогают.

Дети и подростки удивительно стимулируют контакт. На свете немного людей, совершенно равнодушных к детям; я к таким уж точно не отношусь. Не угодно ли: начинаешь беспокоиться за судьбу инопланетянина – делаешь первый шаг к тому, чтобы стать в этом мире своим.

Я собираюсь на Праздник Листопада, чтобы попытаться присмотреть за подростком, беззащитным перед собственной гормональной бурей. А потом уже – чтобы сделать записи самого Праздника, которые нужны для моей работы. Процесс контакта сдвинулся с мертвой точки.

* * *

Праздника Листопада в городе не получилось, хоть Н-До и помирился с Юношей Хи на следующий же день – Отец и Мать получили приглашение на Праздник в дом Смотрителя Земель, Уважаемого Господина Эу-Рэ.

Младшенький страшно возмущался их решением непременно ехать, и Н-До был целиком и полностью на его стороне: когда это Семья Л-Та зналась с преуспевающими правительственными чиновниками, богатенькими выскочками? Эу-Рэ ещё в юности так отличился в ведении дел, а впоследствии – в управлении губернией, что ему был высочайше дарован персональный титул Всегда-Господина – о, каким тоном Младшенький это произносил! «Всегда-Господиии-ин – меч гвоздями приколочен!» Н-До непедагогично хохотал, Второй усмехался, Третий хихикал в рукав, а Мать строго говорила: «Солнечный луч, забудь эти грубые и неприличные деревенские шутки!»

Шуточка, вправду, деревенская – но уморительная. Почётный титул с таким грязным и непристойным двойным дном, что невозможно делать серьёзное лицо – пусть мужики благоговеют! Никогда бы такого не принял аристократ крови – и никогда не принимали члены семьи Л-Та, как бы их не улещали подхалимы Дома Государева. Н-До считал, что иметь какие-то отношения с такими особами – унизительно и зазорно, Младший ему радостно поддакивал, но Мать и Отец были другого мнения. Приятельство с богатой и влиятельной Семьёй! Смотритель Эу-Рэ заискивает в дружбе, сказал Отец – так давайте снизойдем до него. Они богаты, это выгодно.

Младший, между тем, отказался ехать наотрез, хотя его и пытались соблазнять угощением, фейерверками и драками на палках. «Да вот ещё – в таком обществе и свинина с жареными улитками покажется противнее прошлогодней брюквы, а играть и драться я хочу с друзьями, а не со всякой завалью!» – Н-До очень любил его за эти слова и не позволил Отцу отвесить ему подзатыльник, но сам отбрыкаться не смог. Второй и Третий должны были сопровождать его, как свита, но Третий ухитрился очень удачно подцепить лихорадку и только Второй ничего не придумал. На него свалили все обязанности, воззвали к чувству долга – и он вынужден был согласиться.

– О, Старший, – буркнул Второй, когда родители отвернулись, – я чувствую себя козой на верёвке!

– Держись, – усмехнулся Н-До. – Может, ещё удастся опрокинуть на кого-нибудь миску с горячим соусом или играючи морду набить… Попробуем сделать так, чтобы было весело.

Он и понятия не имел, насколько будет весело на самом деле…

Усадьба Эу-Рэ, надо отдать ей должное, действительно, располагалась в живописном месте. Золотые ясени окружали её шелестящей толпой, как изысканные придворные дамы на столичном балу – и узкие язычки листвы, трепеща, срывались с гибких ветвей и летели по ветру, создавая чудное настроение праздника и осенней светлой печали. Старый дом из выбеленных временем плит известняка, был по-настоящему хорош, его окружала высокая и изящная ограда, кованная в виде переплетенных ветвей и гербовых щитов – но к празднику челядь Эу-Рэ завесила чугунный узор ужасными и ярчайшими фонариками в виде цветов йор и добрыми пожеланиями, написанными на алом полотне кем-то криворуким.

– Хок! – не сдержался Второй. – Необрезанного осла слышно, а безмозглого богача – видно!

Н-До попытался сдержать смешок и совершенно неприлично фыркнул.

– Тише, северные ветры! – сказала Мать огорченно. – Я вас прошу, сделайте, хотя бы, вид, что восхищены приемом.

– Отец! – воззвал Второй с комической тоской. – Взгляни, как Мать учит нас лицемерить!

Н-До рассмеялся, уже не скрываясь, но Отец даже не улыбнулся.

– Вы уже достаточно взрослые, – сказал он, раздражаясь. – Юноши Времени Любви должны уметь сдерживать себя, соблюдать приличия и вести себя так, как выгодно Семье. Вы не дома. Будьте вежливы и пристойны.

Слова Отца сразу сбили весь озорной настрой. Второй нахохлился и замолчал, а Н-До криво улыбнулся. Праздничек…

За воротами, распахнутыми настежь, открылся широкий двор, усыпанный листвой – и слуги зажигали благовония в курильницах; сладковатый дым смешивался с ароматом осени. Сам Эу-Рэ встретил Отца церемонным поклоном, и, пока слуги уводили лошадей, Н-До невольно глазел на него, бессознательно пытаясь разглядеть некую незримую печать – клеймо на душе Всегда-Господина.

Сейчас, разумеется, никто не вызвал бы Эу-Рэ на поединок, даже если бы это было разрешено – и печать вправду бросалась в глаза. Эу-Рэ обрюзг и разжирел, двигался медленно; его лицо хранило надменно-спесивое выражение, превратившееся во время разговора с Отцом в слащавое.

«Интересно, – подумал Н-До, – он что, не сражается ВООБЩЕ? Даже на палках? Даже с собственной женой и наложницами не играет? Даже с детьми? Забавно… Вот что такое «золотой мешок»… И какой смысл и радость в подобной жизни?»

– Большое счастье – видеть вас в моем доме, Господин Л-Та, – говорил Эу-Рэ, улыбаясь. – Рад приветствовать Госпожу Л-Та и ваших благородных детей…

– Счастлив вам угодить, Смотритель Эу-Рэ, – отвечал Отец холодно-любезно, с еле заметной улыбкой.

«Называет его Смотрителем, чтобы не выговаривать «Всегда-Господин», стыдится, – подумал Н-До. – Отцу стыдно, а этот Эу-Рэ, похоже, привык». К Семье Л-Та подошла Госпожа Эу-Рэ в сопровождении пары наложниц, и Н-До пришлось сделать над собой серьёзное усилие, чтобы не передернуться от отвращения.

Госпожа Эу-Рэ растолстела так, что её подбородки свисали на грудь, грудь лежала на животе, а в живот, очевидно, поместился бы целый поросенок – и у неё было точно такое же надменно-спесивое выражение лица, как и у её мужа. Наложницы казались рядом с ней худыми, как щепки: первая – женщина постарше с усталым и равнодушным бледным лицом – и вторая, совсем юная, похожая на больного изнеженного мальчика. У молоденькой грудь едва приподнимала вышитую пионами накидку, а бедра не подчёркивал даже праздничный пояс. Пока женщины знакомились и здоровались с Матерью, Н-До вспомнил о танцоре с ножами: вот такое бы с ним сделали без поединка? Если бы тот тип настоял на своем, если бы танцора продали насильно, если бы он попал в беду? Больную рабыню сделали бы, подумал Н-До – и содрогнулся. Жаль, что этого Хи не видит – перестал бы трепаться о том, чего не понимает.

Сложно сказать, о чем думал Второй, но по его хмурому лицу было ясно, что Семья Эу-Рэ ему совсем не нравится. Вероятно, Смотритель Эу-Рэ ухитрился заметить недовольство братьев, потому что радостно изрек:

– Юношам скучно с взрослыми, Господин Л-Та. Может, наши дети познакомятся между собой до пира?

Интересно, какие жабята рождаются у таких жаб, подумал Н-До – но статного юношу в длинном тёмно-синем кафтане, с мечом дома Эу-Рэ, никто не назвал бы жабёнком.

– Привет, – сказал он, глядя на Н-До с любопытством. – Я – Лян из Семьи Эу-Рэ, – и добавил после многозначительной паузы, с тенью какого-то неуловимого недобра, протягивая руку ладонью вперед, – я родился в тот же год, день и час, что и ты.

Новость вышибла у Н-До дыхание. Что?! Три совпавших знака? Да это – ложь, это – чушь, и как он, вообще, посмел?! Они что, ополоумели все?! Н-До оглянулся, раздувая ноздри: Мать чуть хмурилась, Отец прищурился и имел тот, не терпящий возражений, вид, который делал, желая без ссор настоять на своем. Чета Эу-Рэ благостно улыбалась.

– Пойдем разговаривать, – тихо, со сдерживаемой яростью в голосе, бросил Н-До. – Подальше отсюда.

– Да пожалуйста, – Лян чуть пожал плечами с самодовольной ухмылкой и пошёл прочь.

Н-До шёл за ним, обшаривая Ляна глазами. Походка и движения бойца – уже хорошо, подумал Н-До саркастически, только в кого бы? Волосы светлые, но тусклые. Черты лица правильные, оно могло бы быть очень приятным, если бы не это спесивое самодовольство – точно такое же, как у Смотрителя Эу-Рэ. Ни за что, подумал Н-До, вообще его близко не подпущу.

Лян остановился в выездном дворике рядом с конюшней. Вокруг никто не мелькал: вся челядь Эу-Рэ, очевидно, встречала гостей и заканчивала приготовления к развлечениям и пиру. Лян зацепил пальцы за тканый золотом пояс и вызывающе взглянул на Н-До:

– Не думал, что это будет неожиданностью для тебя.

– Ты же мне не написал, – Н-До, в ледяном бешенстве, даже не пытался быть вежливым. – С чего бы мне знать? Если кто-то и говорил мне, я не принял к сведению – это звучало слишком глупой шуткой.

– Я не люблю писать писем, – хмыкнул Лян. – И зачем обмениваться отпечатками ладони, если можно сравнить их при встрече? У тебя симпатичное лицо, аристократ, – и снова протянул руку интимным, приятельским, обещающим жестом.

Н-До сжал кулаки.

– Хочешь подраться? – рассмеялся Лян. – Я тоже нравлюсь тебе?

«Ди, прости!» – подумал Н-До, облизал губы и сказал, растягивая слова:

– Да, ты мне нравишься… Тебя ведь уже предупреждали, что мне нравится убивать? Я убил двоих, знаешь ли. Один из них был Официальным Партнёром, у нас совпадали все пять знаков. Жаль, что с тобой, в лучшем случае, будут четыре…

– Это ещё почему? – Лян удивился, он выглядел обескураженным.

– Ах, тебе тоже не всё сказали? – рассмеялся Н-До, которого понесло. – Не может быть пяти, даже если совпадут ладони. Пятый знак – происхождение, видишь ли.

– Я аристократ, – Ляна задело, его глаза сузились в щели и щека дернулась.

– Ага. Внук помещика, сын Всегда-Господина и рабыни, – бросил Н-До, демонстративно поправляя воротник, вытканный древним родовым узором. – А я – Князь, рождённый у Официальных Партнёров, после поединка. Ты можешь это сравнивать?

– Бывают годы, когда вы едите кашу зимой и летом – за всех своих благорожденных предков, – огрызнулся Лян. Теперь он сжал кулаки. – Накидка твоей матери принадлежала её матери, верно?

– Наши матери почти ровесницы, – усмехнулся Н-До, – а моя выглядит дочерью твоей.

Лян в ярости схватился за эфес – и Н-До расхохотался.

– Какой ты нетерпеливый, летний рассвет! Хочешь сразиться со мной по-настоящему прямо сейчас? И не боишься, что я тебя убью, Дитя? Мне нравится убивать, мой стиль – «Укус Паука», а твой?

– Нищий сноб, – процедил Лян сквозь зубы, едва взяв себя в руки. – Да я бы сделал тебе честь, взяв тебя в дом! Станешь моей женой – будешь хоть иногда досыта есть и носить не обноски, а свой собственный костюм!

– Когда ты переживешь метаморфозу – если ты её переживешь – тебе придется отвыкать от роскоши, – рассмеялся Н-До. У него резко исправилось настроение. – А вообще – это только слова. Не забывай, ты-то – не Всегда-Господин. Если меня принудят к поединку, я просто убью тебя – и всё. Я предупреждаю честно.

Лян отвел глаза. В его позе, в напряженных плечах, в пальцах, стиснувших эфес так, что побелели костяшки, Н-До прочел злость и страх – злость, прячущую страх – и тут же почувствовал к Ляну презрение, граничащее с тошнотой.

– Я вернусь к своим родителям, – сказал он, чувствуя досаду от необходимости стоять рядом с Ляном.

– Нам надо вернуться вместе, – сказал Лян, не глядя на него. – Иначе взрослые будут недовольны.

Н-До безразлично пожал плечами, и они вернулись с заднего двора в сад, где под кустами чан-чи, пурпурными, багряными и оранжевыми, как столбы осеннего пламени, уже накрывали на плотных двойных циновках из расщепленного тростника угощение для пира. Юноши шли рядом, но только очень ненаблюдательный человек мог решить, что они вместе, вдвоем или что-нибудь в этом роде.

Враги.

Взрослые пировали отдельно, дети и юноши – отдельно.

Рядом с Н-До сидел Второй и с наслаждением уплетал тушеную свинину и жареных прудовых пиявок, которым дали насосаться гусиной крови – в исправившемся расположении духа, почти весёлый. Н-До ничего ему не сказал: слова просто с языка не шли. Он бы дорого дал, чтобы на празднике присутствовали Хи, У или Т-Рой – хотелось болтать злые глупости и дурачиться, чтобы сбить отвратительный привкус последнего разговора.

С помощью еды это как-то не получалось: свинина с предубеждения и непривычки казалась Н-До слишком жирной, пиявки – пересоленными и недоперченными, а в жасминовый настой, похоже, пожалели лепестков. В конце концов, Н-До взял палочку хрустящих вафель и, откусывая маленькие кусочки, принялся рассматривать свиту Ляна, устроившуюся напротив.

Они ели и болтали. Дылда с грубым красным лицом и такими короткими волосами, что они торчали в стороны, был, вероятно, пажом или сыном управляющего: шёлковая рубаха и красивый кафтан с широкими завернутыми рукавами совершенно не меняли к лучшему его вульгарную наружность. Н-До скользнул взглядом по его обветренным рукам с квадратными ладонями и толстыми пальцами, послушал громкий голос и хохот в ответ на примитивные шуточки – и с неприязнью решил: «Зажравшийся плебей».

Худенький верткий юноша, похожий личиком с мелкими чертами на лисичку, тихонький, вкрадчивый, с мягким мурлычущим голоском, кутающийся в широкий полупрозрачный шарф, накинутый на атласную, в золоте, распашонку, лебезящий напропалую: «Мой обожаемый Господин Лян…» – и бросивший на Н-До беглый взгляд, выглядел то ли противно, то ли страшновато. Противно, когда такой в чужой свите, подумал Н-До. Этот – кровный аристократ. Он, как минимум, неглуп. Как знать, может быть, он хитер, ловок и хорош в бою… но в качестве противника кажется лжецом. Кажется опасным.

Третий – загорелый дочерна, как бывает с вынужденными проводить много времени в полях, с длинной челкой цвета лесного ореха, обаятельный чистым открытым лицом – пожирал Ляна глазами, как Князя Света. Улыбнулся Н-До быстро и небрежно – а Ляну добавил сиропа в жасминовый настой, заметив его взгляд в сторону сосуда с сиропом. Его одежда, слишком простая для праздника, показалась бы неприлично плебейской, если бы не странное изящество кроя кафтана, вышитого родовыми знаками, который он накинул поверх простой рубахи из домашнего холста. Безнадёжное дело, подумал Н-До. Нищий аристократ, влюблённый в богача – дух Ди коснулся затылка и шеи холодными пальцами.

Лян хвастался, чем только мог. Хвастался прудами в парке, где водятся пиявки, златоперки и рыбы-ножи, хвастался конюшнями, рассказывал о Празднике Листопада в Столице – и страшно наскучил Н-До. Каждую новую тираду он предварял шпилькой в адрес аристократической спеси; это, кажется, обижало загорелого юношу, которого называли Лью, зато приводило в восторг дылду Эн-О. По востренькому Ар-Нелю ничего нельзя было понять, он кивал и улыбался Ляну, но отвернувшись, улыбнулся и Лью, сделав брезгливую гримаску – зато вставлял в Лянов монолог отменные иголки.

– Господа, помните ли вы историю про сверчков с немытыми ногами? – говорил он, демонстративно перебирая пальцами веточку с пожелтевшими листьями, показывая изысканно узкую кисть с тонкими холеными пальцами. – Нет? Как можно? Очень глупая история…

– О том, как нищий князь велел всей своей дворне ловить сверчков в саду и мыть им ноги, чтобы они не осквернили грязными следами его любовного письма? – фыркал Лян. – Кто когда видел других аристократов?

Н-До сжал под столом кулаки. Пир затягивался, а раздражению было некуда деться. Слуга Ляна принес со стола взрослых кувшинчик с ежевичным вином, которое, вообще-то, по этикету не полагалось бы юношам – и Эн-О тут же выхлебал полную чашку, похваляясь тем, что ему пить вино не впервой. Лян протянул кувшин Н-До:

– Выпей, Официальный Партнёр! Это так весело – смотреть на твою свирепую физиономию!

Второй уронил в соус кусочек мяса. Ар-Нель хихикнул, Эн-О загоготал, как необрезанный осел, а Лью уставился на Ляна с видом человека, получившего пощечину.

Н-До оттолкнул кувшин, расплескав вино по столу. Жест выглядел прямым вызовом, но в этот самый момент распорядитель ударил в гонг и прокричал, что начинается праздничное представление. Гости зашумели, поднимаясь с мест.

– Моя жена – решена, – бросил Лян, уходя в глубину сада. Его свита ушла с ним.

– Подначка, достойная деревенщины, – хмыкнул Второй, присвистнув, но, взглянул на Н-До и перестал улыбаться. – Чушь, это ведь не может быть правдой – то, что он несёт?

– Это правда, – сказал Н-До. – Наши родители заключили с Всегда-Господином какой-то договор. Дело в деньгах, полагаю – но я не из тех, кто продает фамильную честь. Я намерен убить его – если этого поединка не удастся избежать.

Второй поёжился и кивнул.

Смотритель Эу-Рэ устроил праздник с размахом. Актеров пригласили в городе, показывали танцы на проволоке, танцы с ножами и мечами, жонглирование… На площадке, огороженной лентой, сражались на деревянных мечах, увитых шёлковыми розочками, два шута – в кафтанах с громадными воротниками и несусветным вырезом спереди, с гульфиками размером с небольшую дыню. Они были отменными комедиантами: один изображал бойца старой фехтовальной школы, вставал в живописные позы и делал картинные выпады, не достигавшие цели на две ладони; второй прикидывался уличным мальчишкой, отпускал похабные шуточки, уворачивался, ковырял в носу, пока его противник позировал на публику, шарахался в комическом ужасе и норовил удрать, когда положение становилось опасным. Н-До, увлекшись представлением, обхохотался до слез, особенно, когда в финале «опытный фехтовальщик» победил-таки бродяжку и с озадаченным видом вытряхнул у него из штанов вполне живую, но совершенно ошалевшую курицу.

Второй, всхлипывая от смеха, ткнулся Н-До в плечо:

– Матушка будет недовольна, – проговорил он сдавленно. – Она не любит таких вульгарных простонародных развлечений… но это и вправду жутко весело!

– Дураки, – улыбаясь, сказал Н-До. – Ничего. Не будем делать вид, что добродетельны до полного невежества. И вообще, надо же хоть чем-то развлечься в этом гнусном месте!

В толпе гостей, среди праздничного шума, глядя на танцы и комические сценки, дожидаясь огненной потехи, он не видел ни Ляна, ни его прихлебателей – и несколько расслабился.

Второй держался поблизости до тех пор, пока какие-то юные незнакомцы, по виду показавшиеся Н-До вполне приличными, не утащили его драться на палках. Н-До не стал мешать Второму развлекаться. Он сам смотрел представление, пока его вдруг не осенила мысль, от которой весёлый день померк.

Не считает ли Всегда-Господин, что вся эта роскошь – праздник в честь официальной помолвки его сыночка?

Уже начинались прозрачные осенние сумерки, гости ожидали фейерверка – но Н-До разом потерял интерес и к танцорам, и к шутам. Видеть развесёлую толпу стало нестерпимо – и Н-До направился прочь из сада, решив посидеть где-нибудь в беседке на заднем дворе, в одиночестве. Хотелось всё обдумать и решить, как разом покончить с этим жерновом, невзначай повешенным на шею любящими родителями.

Н-До выскользнул за увитую лентами и увешанную фонариками калитку, прошёл мимо пустынных служб и обогнул дом, оказавшись в маленьком внутреннем садике. Здесь росли розовая акация, ежевика и синие вишни; заросли кустарников, смыкавшиеся над песчаными дорожками, образовывали небольшой лабиринт, закрытый сверху и с боков колючими пестролистными стенами ветвей. Н-До подумал, что это – безупречное место для уединенных прогулок, и вошёл в один из таких тенистых коридоров. Тень внутри была гуще; очевидно, если бы листва не начала уже осыпаться, сейчас, в сумерки, тут было бы совсем темно. Звуки музыки и весёлые крики долетали сюда издалека, еле слышно…

Н-До глубоко вдохнул похолодевший вечерний воздух и тихонько пошёл вперед. Праздник уже казался какой-то пестрой путаной грезой, и это было приятно.

И вдруг Н-До померещилась какая-то возня и голоса за поворотом живой изгороди. Говорившие не снижали голос – и Н-До пораженно узнал Ляна, который раздраженно сказал:

– Что ж теперь? Ломаться поздно!

– Прошу тебя – не здесь, – ответили ему, и Н-До показалось, что он узнал голос Лью – здорово изменившийся, прерывающийся, как от крайнего волнения или сильной боли. – Сюда кто-нибудь придет…

– Какая разница! – нажал Лян.

Н-До, со смутным ощущением неправильности собственного поведения, задерживая дыхание, раздвинул ветки. От открывшейся сцены кровь бросилась ему в лицо.

Лью полулежал на песке, опираясь на него локтями, в одной рубахе – кафтан и штаны валялись в стороне, и Н-До отчетливо увидел его голую ногу, вымазанную кровью. Лян, тоже без кафтана, стоял рядом на коленях; его меч в ножнах висел на поясе, а меч Лью он держал в руке, лезвием – Лью под подбородок.

Загорелое лицо Лью казалось белым в полумраке, глаза выглядели огромными и тёмными. Лица Ляна Н-До не видел, но о его выражении догадался по тону.

– Что скажет твоя Мать, узнав, что ты изменил меня на улице? – спросил Лью тяжело дыша и кусая губы.

– Ничего она не скажет! – в голосе Ляна насмешка мешалась с угрозой. – Какое ей дело до моих рабынь!

Последние слова прозвучали таким ударом под дых, что Н-До содрогнулся, а Лью дернулся, забыв о мече у горла – из-под лезвия показалась кровь. Лян чуть отвел руку назад:

– Не пытайся зарезаться собственным мечом, милашка! Ты – мой трофей и собственность, если это ещё не понятно!

– Я не могу быть твоей наложницей, – прошептал Лью. – Ты говорил… ты сказал, тебе претит решение родителей…

Лян рассмеялся. Н-До, сжав зубы, медленно потянул меч из ножен.

– Да, мне претит! – сказал Лян, смеясь. – Ну и что? Ты, побирушка, что ж, думал быть моей женой? Думаешь, я не замечал этих взглядов-вздохов? Как бы не так! Знаешь, будь ты покорнее, я бы подумал о тебе, как о Младшей Невестке при настоящей Жене, но ты же дрался всерьёз! Неужели надеялся изменить меня, а, дрянь?!

Лью смотрел на него расширившимися глазами; теперь у него на лице был написан один только ужас.

– Не пялься на меня так, – усмехнулся Лян. – Если ты перестанешь ломаться, это будет отличная метаморфоза… А если будешь продолжать – так станешь не девкой, а никудышником, милашка! Хочешь быть никудышником? Хлев чистить для нашего скота, а? Вот твоя спесивая мамочка обрадуется…

Тень Ди подтолкнула Н-До в спину. Он вышел из кустов, с треском продравшись сквозь ветви, выдирая колючками нитки из вышивки на одежде – и скинул на песок праздничный кафтан. Лью сдавленно ахнул, пытаясь натянуть рубаху на голые ноги. Лян вскочил – и Н-До остановил в замахе меч Лью в его руке.

– Ты что тут делаешь, Официальный Партнёр? – пораженно сказал Лян. – Иди веселиться, это мое дело!

– Отдай мне его меч, – приказал Н-До тихо, едва переводя дух от презрения и ярости.

– С какой стати? – Лян сделал шаг назад, улыбнулся и провел пальцем по окровавленному лезвию. Теперь Н-До видел, что он тоже ранен: на щегольской шёлковой рубахе расплывались кровавые пятна. – Я не отдаю трофеев!

– Или отдашь, или я заберу его у твоего трупа, – прошипел Н-До. – Послушай, Лян, давай решим это мирно. Я не хочу с тобой сражаться, мне противно. Ты просто отдашь мне его меч и уйдешь. И забудешь то, что тут было.

– С чего бы? – Лян взял себя в руки. Он принял отвращение Н-До за неуверенность в себе, перестал опасаться и смотрел теперь с обычной снисходительной улыбочкой. – Ты оскорбляешь меня, ввязываясь не в свое дело. Что за дурные претензии?

– Ты подлец, – сказал Н-До. – Отдай меч, это моя последняя попытка.

– Возьми его! – рассмеялся Лян, пародируя боевую стойку шута в спектакле. – Давай, бери! Я убью тебя, а эту дрянь, которую ты решил выгораживать, продам в бордель, клянусь! Вы оба – бобы из одного стручка, ах, нищие, но благородные! Плевал я на ваше благородство! Я ненавижу таких спесивых снобов! Где же ваши деньги и земли, если вы такие умные?

Н-До взглянул на Лью. Лью, скорчившийся на земле от боли, холода и стыда, ответил взглядом, полным ужаса и безнадёжной мольбы – и в этот миг Лян сделал первый выпад.

Н-До парировал так, что Лян чуть не упал, пытаясь сдержать удар. Ярость вскипела в крови Н-До – он почувствовал себя сильнее и быстрее, чем обычно; окружающий мир стал четок и ярок, а на теле Ляна словно нарисовали крестики-мишени в уязвимых местах.

Лян был отличным бойцом. Возможно, он был самым серьёзным противником за всю жизнь Н-До – и дрался в стиле «Полет Ястреба», двигаясь свободно и легко, но даже отличному бойцу непросто провести два настоящих боя за такое короткое время. Н-До заметил, что из-за раны у ключицы, Лян избегает некоторых движений – и вынуждал его поворачиваться раненым боком, стискивая зубы от желания увидеть кровь врага на земле.

Драться на песчаной аллейке между колючих кустов оказалось не так уж удобно. Пару раз Лян отшвырнул Н-До назад, спиной в переплетение веток. Н-До не остался в долгу; через несколько минут спины противников были располосованы колючками в кровь, а рубахи разодраны в клочья. Меч Ляна скользнул по щеке и виску Н-До, оставив ощущение не боли, а жара, Лян злорадно рассмеялся – и Н-До воткнул клинок ему в горло.

Лян выронил меч и грохнулся на колени, зажимая рану ладонями. Н-До толкнул его ногой и всадил меч под его ребро.

Над домом Смотрителя Эу-Рэ с грохотом распустились огненные цветы первого фейерверка.

Н-До подобрал меч Лью и протянул его владельцу. Лью, обхватив себя руками, покачал головой:

– У меня нет на него прав. Я изменяюсь, – сказал он дрожащими губами.

Н-До присел на траву рядом с Лью. Дотронулся окровавленными пальцами до его щеки. Это – не слабость, думал он, это – доверие. Ты же дрался всерьёз, просто не захотел – как Ди…

– Я тебя не знаю, – прошептал Лью. – А ты – меня. Что же мне делать? Я не могу понять, зачем тебе нужен…

Н-До раскрыл ладонь. Лью вытер слезы, обтер руки о подол – и приложил свою.

– Напоминаешь моего лучшего друга… погибшего… – голос Н-До тоже сорвался. – И ещё… Мы сходимся, по крайней мере, по одному знаку.

– Твоя – чуть больше.

– Я – здорово старше. А вообще – мы сходимся по двум знакам, Лью. По руке и по происхождению. Не бойся, – Н-До взял Лью за плечи и притянул к себе. Заглянул в глаза, чёрные от расширившихся зрачков. – Мы скажем вот что: мне пришлось убить его, чтобы иметь возможность жениться на тебе. Я влюбился с первого взгляда. Небеса свели нас.

Лью качнул головой.

– Н-До, кто в это поверит?

– Все, – голос Н-До стал жестче. – Потому что усомнившихся я убью.

– Ты – сумасшедший…

– Ты изменишься для меня, – Н-До коснулся пальцем искусанных губ Лью, и тот их облизнул. – Будет прекрасная метаморфоза. Идеальная.

Они оба понимали, что надо поцеловаться, но не слишком хорошо представляли себе поцелуй – и просто дотронувшись друг до друга губами, ничего особенно не ожидая. Они оба не знали, что это прикосновение прошьет их насквозь, как разряд молнии – и всё разом станет просто и понятно. Очевидно – что делать дальше.

– Нас кто-нибудь увидит, – выдохнула Лью, уже не пытаясь убрать с бедер руки Н-До. – На улице. Рядом с мертвым. Это меня опозорит.

– Никто и ничто не опозорит мою женщину, – прошептал Н-До. – Не бойся. Мне никто ничего не скажет. Я решил. Ты – моя Жена.

Он сказал даже слишком смело, смелее, чем чувствовал себя, потому что Лью была – сплошная кровь и сплошной жар, и на миг показалось страшно – как клинком в открытую рану. Но в зареве фейерверка Н-До явственно видел её лицо, её взгляд, страдающий, но при этом отважный и прямой, как у Ди – и это напомнило: «Я изменяюсь для тебя», – успокоив и обнадежив. Ты доверяешь мне, подумал Н-До, погружаясь в её кровь и огонь, ощутив мгновенное сопротивление её плоти – и Лью тут же подалась ему навстречу, как парируют выпад, стиснув зубы и глядя в глаза. Ты не знаешь страха и не боишься боли, подумал Н-До – и не нашёл, как высказать это чем-то, кроме объятий, а Лью сжала пальцы на его рукавах – держась за него, удерживая его, всё признав.

Ты возвращаешь мне часть того, что нельзя вернуть, подумал Н-До в нестерпимом блаженстве и нестерпимой нежности. А, почему, почему, почему ты, Госпожа Пламени, сражалась не со мной? – но любовь была похожа на бой, и его раненая партнёрша не собиралась сдаваться.

Как в бою, Н-До слушал её дыхание, срывающееся на всхлипы, и видел глухую черноту зрачков, и думал о том, что боль сейчас убьёт её, думал, что её боль и его ужас убьют их обоих – но в какой-то момент всё вдруг изменилось.

Лью ахнула и замерла с сосредоточенно-напряженным лицом, будто пытаясь прислушаться к самой себе – расслышать, как внутри расцветает огненный цветок. Кажется, я победил, успел подумать Н-До…