Запись N135-03; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Я брожу по городу в обществе «моего друга» Ча и «его нового друга» посла Лянчина. То есть, мы с Ар-Нелем показываем этому кренделю нашу прекрасную столицу.

Ар-Неля это, кажется, развлекает безмерно – а мне, пожалуй, не очень нравится. Я предпочёл бы пообщаться с послом без посредников: мне тяжело смотреть, как Ча дразнит гусей. С другой стороны, я отлично понимаю, что мой личный контакт мог бы не срастись вовсе. Посол – его имя Анну ад Джарата, «Отважный сын человека по имени Джарату», «Львёнок Львёнка», как говорится, сын не самого Льва, а кого-то из его ближайшего окружения – подозреваю, он общается с Ар-Нелем по той же причине, по какой на Земле даже религиозный фанатик тает в обществе хорошенькой девушки. Анну явно воспринимает общество Ча как общество дурное, а собственное в этом обществе пребывание как грех – но ему трудно устоять.

В таком раскладе я, конечно, ему Ар-Неля не заменю.

Мне остаётся только изображать свиту и наблюдать со стороны. Мой милый-дорогой Ча словно нарочно ведёт именно такие беседы, в которых содержится максимум необходимой этнографу информации. Впрочем, Ар-Нель всего-навсего пытается бороться с культурным шоком на свой лад.

А я отслеживаю разницу менталитетов. Северянин подчёркивает собственную утончённость всеми мыслимыми способами – носит больше побрякушек, чем обычно, вплетает в длинные пряди волос у висков яшмовые бусины, благоухает эфирным маслом местных лилий, весь куртуазный до предела. Южанин, подозреваю, считает чистоту и ароматность серьёзным грехом и выглядит даже брутальнее, чем на первом приёме: он без всякой нужды носит кирасу из чернёной стали, накидывает на неё широченный полушубок и кажется оттого вдвое больше себя самого. Ар-Нель на контрасте с Анну изрядно напоминает девушку, но его, по-моему, нимало не смущает его собственный женственный вид. Анну его показная хрупкость и пушистость больше не обманывают: периодически эти двое меряются силами, и у господина посла ещё не зажила ссадина на скуле – Ар-Нель чуток не рассчитал.

А Анну после того боя разгадал тонкий замысел Ча.

– Ты, вот что – ты похож на хищное растение, – стирая кровь с лица, говорит он несколько уязвлённым тоном. – Внешне – цветок и мёд, а внутри – смерть. Ты – это обман.

– Видишь ли, дорогой Анну, – мурлычет Ар-Нель польщённо и протягивает ему белоснежный платочек из собственного рукава, – подобный обман – урок тем, кто не умеет или не желает замечать сути вещей. Не годится судить о чьих-то силах или фехтовальном стиле, не скрестив с ним клинка. Тот же, кто судит, недооценивая противника из гордыни, самоуверенности или глупости – может быть наказан поражением в бою. Это закономерно, не правда ли?

– Ты убивал? – спрашивает Анну.

– Я?! О, Небо! Конечно, нет! Я не жажду отнимать чужие жизни. Я ломал руки, я выбил глаз одному Юноше, который вёл себя недостаточно почтительно… не считая зубов… но убивать! Ты ведь не считаешь меня жестоким, Анну, не так ли?

Я не думаю, что посол ему поверил – но он продолжает проводить в компании Ар-Неля большую часть свободного времени. Старший посол, Эткуру ад Сонна, «Гордость господина Сонну», пятый принц Лянчина, что-то очевидно подозревает и очень не одобряет этого приятельства – но Анну ухитряется улизнуть при любом удобном случае.

Я сопровождаю их двоих на прогулках, как дуэнья. Ар-Нель слишком легкомысленно настроен; я не хочу, чтобы он попал в беду.

Узнаю множество любопытных вещей, которые Анну раскладывает перед Ар-Нелем, как колоду карт.

Уважаемый Господин Посол не умеет писать и читать. В Кши-На население грамотно почти поголовно – в городах даже есть субсидируемые Домом Государевым трёхлетние школы для обучения детей всех сословий каллиграфии, арифметике, истории и закону; для Лянчина грамотность – редкая роскошь. И то сказать, в Кши-На слишком требовательны торговля и ремёсла, уже изобретён печатный станок и печатные книги сравнительно дёшевы – а воину писать-читать особенно без надобности. Для того, чтобы разбирать каракули, нужны писари; роль писаря в свите послов выполняет толстяк-никудышник… хе, вот ведь привычка! Похоже, я начал думать в терминах Кши-На – в Лянчине обрезанного и образованного человека, выполняющего функции секретаря и духовника, называют бесплотным. Он – не раб; к этому сорту людей в Лянчине вообще изрядно другое отношение. Терпимее.

– Неужели он сам согласился стать таким? – спрашивает Ар-Нель, даже не пытаясь скрыть отвращение.

– Иначе ему было бы никогда не попасть в Прайд, – говорит Анну. – Видеть рабынь Прайда могут только Львята и бесплотные. Это правильно.

– Ах, я не могу представить себе благ, которые соблазнили бы меня на такое! – фыркает Ар-Нель.

– Много денег для нищей родни. Защита Прайда. Разве плохо?

Ар-Нель вздыхает.

– Ваш секретарь – самоотверженный и достойный человек. Вероятно, я – избалованный аристократ… Мне, друг мой, ужасно даже думать о таком – но подобный поступок, в какой-то мере, уважаем. Видимо, честь и благополучие Семьи для вашего народа ещё важнее, чем для нашего.

– Вот видишь, – Анну искренне радуется, когда считает, что его правильно поняли.

Вообще, младший посол – не дурак, как мне, прости Господи, сходу показалось. Ар-Нель оценил его вернее, чем я: Анну любопытен, его интересует окружающий мир, а главное – он совершенно честно пытается понять людей, с которыми общается. В этом смысле Анну кажется самым раскрытым из всей лянчинской свиты.

Он повадился рисовать вместе с Ар-Нелем – неумело, забавно, но вдохновенно. Бродит с ним по кварталам, принадлежащим цеховым мастерам, наблюдает за работой стеклодувов, оптиков, каллиграфов, переписывающих стихи на заказ, механиков, чеканщиков, красильщиков шёлка – интересуется самим процессом ремесла, который явно внове ему как зрелище.

Тай-Е, сердце моё – прекрасен. Столица, Сестрёнка, Матушка, подруга самого Князя Дня, им же и оплодотворённая, город – общая возлюбленная и родственница, украшаемая жителями, как украшают любимую женщину – вот что это такое. Река Ши-А, Серебряная Лента – торговый путь с северо-запада; из других мест ведут дороги – и все дороги в Кши-На ведут в Тай-Е. Здесь великолепные дома из известняка и мрамора разных оттенков, от розоватого до тёмно-серого, почти чёрного, с любимыми аборигенами стрелами-шпилями или острыми башенками, с флюгерами в виде штандарта на мече – в кущах ив, неизменной акации и златоцветника. Здесь Государева Академия Наук, Обсерватория, Библиотека и Госпиталь. Упомянутые кварталы ремесленников – явный зародыш промышленного центра. Площадь Гостей, с выстроенными в широкий полукруг торговыми рядами – место, где можно встретить пришельцев из любых дальних мест. Жителей Мо, к примеру: высоких, крепких и соломенно-светловолосых, носящих что-то, вроде длинных шинелей из войлока потрясающего качества – этот войлок и другие изделия из козьей шерсти считаются основной статьёй дохода в стране. Жителей восточных окраин, горной гряды Ит-Ер, матово-бледных, с чёрными кудряшками, обстриженными по плечи, в кожаных куртках, обшитых полосками серебристого меха: эти привозят своё оружие, мёд, сгущёный сок местных плодов, похожий на фруктовую тянучку, и золотые самородки. Суровых обветренных парней из приморья с их диковинными редкостями – вяленными осьминогами и копчёной рыбой ростом с сома или осетра, зубастой, в колючих гребнях, на которую местные глядят с некоторой опаской. Каких-то тропических ребят в куче косичек, ожерелий и браслетов – с песчаным жемчугом, украшениями и посудой из резных самоцветов, тканями, сделанными, по-моему, из хлопка…

Даже в бедных кварталах – каменные дома и та подчёркнутая чистота, которая отличает Кши-На вообще. Здесь – работают «холодные сапожники» в будках с тремя стенками, рядом с жаровней, шьют, разматывают и красят шёлк, пекут грошовые пирожки и продают с пылу – с жару, а в длинной крытой галерее художники, ещё не снискавшие себе ни денег, ни славы, берутся за серебрушку и четверть часа каллиграфически надписать ваш фонарик на заказ золотом или нарисовать на вашем веере всё, что угодно, дополнив шедевр стихотворной строкой на ваш выбор…

Анну не может удержаться от прогулок, но ему неприятна спокойная вежливость жителей Тай-Е – без тени заискивания перед сильными мира сего. Спокойно-вежливы и исполнены достоинства даже работяги нижайшего пошиба, вроде тех, кто расчищает на улицах снег, не говоря уже о мастерах.

– Они – им надо знать своё место, – говорит Анну возмущённо, когда юный мастер, наносящий узор на оловянный сосуд, улыбается и просит его не загораживать свет. – Он указывает Львёнку! Ему положено быть рабыней, вниз смотреть!

– Я полагаю, ты несправедлив, Анну, – говорит Ар-Нель. – Мы с тобой и этот Мальчик – разные части общей жизни. Аристократ служит Государю, Чиновник – государству, Купец – торгует, Мужик растит ся-и и кормит всех, Ремесленник – создает разные вещи, Воин – защищает нуждающихся в защите. Не годится разрушать части, из которых состоит целое – особенно, части, находящиеся внизу. На них держится верх бытия – если разрушить основу, мир рухнет.

– Тебя послушать, так воин не лучше пахаря, – усмехается Анну. – Пахарь растит хлеб, это – да, это полезно. Но – душа? Что стоит больше – душа воина или душа пахаря?

– Душа пахаря, – смеётся Ар-Нель. – В этом не может быть сомнений. Пахарь не проливает крови и не заставляет никого проливать слёзы. Пахарь обнажает клинок только перед свадьбой – и любую рану своего партнёра ощущает на собственной коже… кто же выше перед Небом?

Анну морщится, шмыгает носом – указывает на Ча пальцем:

– Ты, Ар-Нель, ты нарочно злишь меня!

– Может, это так, может, нет. Видишь ли, дорогой друг… возможно, у нас с тобой разные представления о ценах на что бы то ни было…

– Да! На женщин тоже, да! Ты – в свите женщины, это – позор. Бросает тень на тебя. А ты носишь её знаки, ты всем их показываешь. Ты гордишься, что в свите женщины!

– Я в свите Будущей Матери Государей. Я был её спарринг-партнёром и наставником. Я горд этим, ты прав. Я горд и тем, что смею называть Государыню благословлённым именем – я люблю её.

– Как своего брата? – ядовито спрашивает Анну.

– Как свою сестру. Как отважную и добрую сестру, – глаза Ар-Неля вспыхивают.

– Сестра… нелепое слово. Брат падший. Брат, запятнавший себя. Брат, вычеркнутый из тебя.

– Ах, нет! Боль и гордость рода. Место для нежности в душе.

Чеканщик забыт – принципиальный вопрос. Они выходят из лавки, продолжая спорить – а я за ними. На спорщиков оборачиваются покупатели и парнишка, отложив своё оловянное блюдо, украшенное фениксами, смотрит им вслед. Они идут по узкой улице, не замечая прохожих – в увлечении и азарте.

– Нежность – что это? – спрашивает Анну. Без иронии – просто не знает этого слова на языке Кши-На – и ставит Ар-Неля в тупик. Ча задумывается, даже бросает на меня вопросительный взгляд – но решается обойтись своими силами.

– О, это… то чувство, что испытываешь, рассматривая первый цветок, появившийся на проталине среди снега… или едва обсохшего фазанёнка, только что вылупившегося из яйца – похожего на жёлтый пушистый шарик на ветви златоцветника… То, что чувствуешь к милому, бесконечно уязвимому, нуждающемуся в защите… к фонарику, горящему в сырой ветреной ночи на окне твоего дома.

– Такие слова – для того, кто уже почти не человек? – хмыкает Анну. – Для пустого горшка – для горшка, откуда вытащишь то, что вложил?

Ар-Нель касается собственного лба кончиками пальцев – и делает такое движение, будто стряхивает с них воду: «я не желаю держать в уме этот вздор», достаточно выразительный жест и довольно-таки жеманный.

– Друг мой, это сказано опрометчиво. Надлежало бы относиться с большей бережностью к драгоценному и удивительному сосуду, куда вкладываешь погнутый медяк – не ценишь же ты дороже то, что оставляешь внутри сосуда, мой дорогой? – а вынимаешь слиток золота с голову коня – не дешевле ведь дитя львиной крови?

Анну щёлкает пальцами и хохочет. Толкает Ар-Неля в плечо:

– Не знаю, прав ли ты, но ты находчив в споре! С тобой весело.

Ар-Нель улыбается в ответ:

– Легко найти слова, излагая истину.

– Истина! Это – истина для тебя!

– Анну, видишь ли… Мне кажется, что некоторые вещи, общеизвестные у нас в Кши-На, для Лянчина – экзотическая диковинка… Нечто, вроде стеклянных сторожевых собачек, да? Ты видишь это – и не можешь понять, зачем это нужно: оно ведь непривычно и чуждо для тебя…

– Ты, о чём ты говоришь?

– О любви женщины, – отвечает Ар-Нель, едва заметно пожав плечами.

Анну хватает его за воротник, поднимает к его лицу тонко вышитый край со знаками Юноши:

– Ты, Ар-Нель – ты сам об этом не знаешь! Ты не касался женщины!

Ча мягко вынимает край воротника из пальцев Анну:

– В моей постели не было женщин, мой друг, ты прав. Но в жизни – были. Мать, любившая меня и первая учившая меня держать меч. А ещё меня любит сестра – и я каждый миг помню о дружбе и чистой любви моей Государыни, наполняющей душу гордостью и стремлением оказаться достойным. А что было у тебя?

Анну резко вдыхает – и отворачивается. Спарринг закончился чистой победой милого-дорогого Ча, но, по-моему, он использовал запрещённый приём. Врезал Господину Послу в нервный узел. В болевую точку.

Некоторое время они идут рядом – молча. Потом Ар-Нель трогает Анну за локоть:

– Хочешь взглянуть на мастерскую лучшего оружейника в Столице? Уважаемый Господин Ки-Эт из Семьи Ол, Владыка Огня и Стали – он работает для Дома Государева…

Анну мрачно усмехается, но кивает. Через минуту они оживлённо обсуждают метательные ножи и потрясающей работы мечи для ритуальных поединков. Анну хочет купить длинный и тяжёлый меч с какой-то особой рукоятью, с сложной гардой из витых золочёных веток и обоюдоострым лезвием – воодушевлённо торгуется с мастером, явно развеявшись.

Ар-Нель смотрит на него искоса, делая вид, что страшно интересуется стилетом в ножнах, украшенных опалами. Во взгляде Ча мне мерещится тихая печаль.

Уж не жалеет ли он варвара? Если да – то я меньше понимаю жителей Кши-На, чем думал.

После этой прогулки – у меня безумный вечер.

То есть, начинается-то он очень приятно: Государь свободен от забот и играет в шарады в обществе своих друзей и фрейлин супруги. Разумеется, присутствуют Ар-Нель, Юу, Н-До и Лью, которую при дворе зовут Сестричкой – но вместе с моими старыми знакомыми в игре участвуют несколько новых. Крохотный парень, на голову ниже своей высокой жены, остренький белый мышонок, светловолосый, светлоглазый, с длинными белесыми ресницами, которого называют Маленьким Фениксом – лучший друг Государя и, как говорят, самый опасный боец среди молодёжи высшего света. Его жена – бледная, темноволосая Да-Э, с отличной фигурой и дивными тёмно-серыми очами – хитрюга и любительница солёных шуточек. Молодой офицер со своей шустрой чернявой женой – той самой лихой фехтовальщицей по прозвищу Забияка. Милая компания очень молодых ребят, старшие из которых Ар-Нель и Н-До – я и мои ровесники для них – «Взрослые», и я терпим лишь потому, что никогда не пытаюсь никого поучать. Они воспринимают меня не очень серьёзно, оттого позволяют наблюдать их игры и слушать болтовню.

А игра на сей раз забавная. Настоящее развлечение для образованных и утончённых аристократов, включающее воображение – образ создаётся поэтическим экспромтом с довольно сложным и трудно переводимым на русский язык подбором звуков, непременно – с речевой фигурой, которую можно назвать каламбуром. Если участвует хоть пара игроков с чувством юмора – все будут покатываться со смеху.

Я не играю с ними – я, в конце концов, неотёсанный горец, хоть и учёный. Я записываю эти игры, чтобы порадовать коллег: редкостно очаровательная местная фишка, украшение коллекции традиционных игр молодёжи. Кроме неизбежных и неизменных поединков, в эту коллекцию входят во множестве другие игры с оружием: этакие местные «ножички» – швыряние метательного ножа в мишень или в песок всевозможными хитрыми способами, жонглирование ножами, танцы с ножом, приставленным к горлу или щеке – в зависимости от рисковости играющего. В последнем случае выигравшим считается тот, чей нож не оставит на коже никакой отметки при очень сложных и быстрых движениях, причём попытка держать нож, не прикасаясь остриём к телу, чревата дисквалификацией. На эту игру, в которую очень охотно играют и девушки, мне всегда было страшновато смотреть – лихие смельчаки выдают такие акробатические номера, что я боюсь, как бы они не зарезались.

Ар-Нель, как страстный любитель рисования, научил двор играть «в кляксы» – сначала каждый участник стряхивает с кисти на лист бумаги несколько клякс, а потом все меняются листами и пытаются дорисовать эти кляксы до осмысленного образа. С Ар-Нелем рискуют тягаться только Маленький Феникс и муж Забияки, Ти-Э из Семьи О-Лэ – они видят в кляксах не только набивших оскомину птичек и цветочные гирлянды. Ти-Э как-то ухитрился сплести целый пейзаж с лохматым кривым деревом, хижиной, крытой тростником, и летящей цаплей – но уморительные звери Ар-Неля, каждый – со своей неповторимой физиономией, обычно всё равно выигрывают.

Любимой юношами игрой «в слова» при дворе не увлекаются – вероятно, для семейных пар она кажется слишком эротичной. Правда, я видел, как Н-До играет с Лью, но одно дело – касаться кончиком влажной кисти ладони собственной жены, наедине, а совсем другое – чужой женщины или другого мужчины. Верность тут незыблема, как скала. Я ещё могу допустить существование мужчины, играющего во что-то этакое с юношей – подобные игрушки могут вылиться в поединок, страшно рискованный, но потенциально вполне ведущий к полигамному браку; флирт с чужой женой совершенно немыслим. Любой фривольный намёк чужой женщине воспринимается обществом, как изнасилование с отягчающими. Прелюбодеям нет прощения.

Для того, чтобы представить себе здешнюю замужнюю даму, кокетничающую с другим, у меня не хватает воображения; по крайней мере, мне такие не встречались даже в слухах и сплетнях. «Без боя?!» – обычная местная формула, которой объясняется невозможность подобных отношений.

В общем, я весело провожу ранний вечер, следя за играющими юными аристократами, отпуская хамские шуточки, которые их смешат, и попивая «капли датского короля» с совершенно чудесными слоёными вафлями. Свита Государя заигралась до темноты; я ухожу спать, когда за окнами уже стоит хрустальный… чуть не сказал «мартовский» – вечер. И вот, в этих сумерках, синих, лиловых, прозрачных, освещённых дрожащими огоньками, я вижу шепчущуюся парочку; молодые люди стоят друг к другу ближе, чем им позволяют приличия – судя по костюмам, это юноши, а не парень с девушкой.

Они оборачиваются на мои шаги – и мило здороваются.

Ри-Ё, ага. «Добрый вечер, Учитель». А с ним – Ма-И из Семьи Л-Та, одетый по-столичному, и даже с бусинами в волосах. Ну да, ему, вроде как, только пару дней назад прислал письмо Официальный Партнёр. Ма-И застенчиво улыбается. «Привет, Ник!»

Что там этот шельмец Ри-Ё пел о Букашке и Звезде? Мне кажется, или этим двоим лучше не общаться?

Ладно, это не моё дело. Я только отмечаю, что мой паж обладает сверхъестественными способностями по части поиска приключений. Я его даже не зову. Вполне возможно, что я снова чего-то не понимаю, а Ма-И просто легче разговаривать с плебеем, чем с тем столичным аристократом, которого ему силы Земли и Неба назначили. Вроде как Третий Господин Л-Та тренируется флиртовать и быть храбрым. И вообще, политика, любовь и прочие здешние радости – не моё дело. Моё дело – целая пачка традиционных игр, записанных самым лучшим образом, а политикой нехай доблестный КомКон занимается… если сможет.

Я иду спать; я успеваю заснуть и проспать некоторое время – и меня будит позывной экстренного вызова. Первые такты старинной песни «Опустела без тебя Земля» – я просыпаюсь с мыслью, что мне всё это снится, но стоит мне окончательно опомниться, осознаю: вижу зеленоватые линии карты с указанием места встречи.

Кому неймётся в ночь глухую? Не иначе как КомКон – как говаривал грубиян-Сашка, «вспомни говно – и вот оно!»

Я, про себя проклиная всё на свете, волокусь в дворцовый парк. Дежурные гвардейцы салютуют обнажёнными клинками. Встреченный Господин Смотритель Дворца, проверяющий, всё ли в порядке, вежливо здоровается и выражает сочувствие по поводу моей бессонницы. Я благодарю, мы хохмим насчёт плохого сна в одинокой постели, я высказываю надежду уснуть после прогулки, мы раскланиваемся – я выхожу, наконец, во двор.

Небо прозрачно-ясно, весенние звёзды сияют крупной россыпью. Мир благоухает весной – почти как на Земле: сыростью оседающего, подтаявшего снега и какой-то дымной терпкостью. Мне хочется просто прогуляться в такую чудесную ночь, а приходится искать визитёров… чёрт бы их побрал…

КомКоновская авиетка замаскирована под снежную гору. Гора выглядит уж слишком по-зимнему… тоже мне, гении камуфляжа! Я подхожу, дожидаюсь демаскировки, здороваюсь с Вадиком, беру у него торбочку с кое-какими ценными припасами и убеждаюсь: да, мои знакомые-комконовцы с ним и в полном составе – и ушастый Антон, и Рашпиль. Кто же ещё – в такой момент, когда новая миссия едва начата!

Они довольно неофициально меня приветствуют; я собираюсь сесть на заднее сиденье, чтобы поговорить – и обнаруживаю там молодую даму. Выпадаю в осадок.

Это – земная девица. Плотная и жёсткая, с грубоватым лицом – не по сравнению с местным населением, а в принципе топорной работы деваха. Угловатая, плоскогрудая, с русыми волосами, остриженными по плечи. Я на автопилоте думаю о неудачной метаморфозе – и улыбаюсь собственному уровню вживания в среду. Это чудо улыбается в ответ.

– Ваша новая партнёрша, Николай Бенедиктович, – сообщает Рашпиль. – Ваши успехи в последнее время – неоспоримы, и мы решили, что вам нужен помощник. Вот, рекомендую: Марина Санина, работала на Шиенне и Альсоре. Мастер спорта по айкидо, прекрасная фехтовальщица – большие успехи при работе в агрессивных сообществах…

Это Кши-На – агрессивное сообщество?! Это, чёрт вас раздери, Земля – агрессивное сообщество!

– Не подходит по внешним данным, – говорю я.

Марина вспыхивает:

– Это почему же?! – и распахивает плащ, отороченный горностаем. Под плащом – местное платье с пелеринкой. Местный покрой рассчитан на то, чтобы подчеркнуть женственность фигуры – в данном конкретном случае, на спортсменке, состоящей из одних жёстких мускулов, довольно небрежно расположенных, он смотрится компроментирующе.

– Единственная легенда, которую я могу себе представить – она моя соотечественница, – говорю я. – Горская девочка, с Хен-Ер. Но – давайте, вы все меня убедите, что я в принципе могу с ней закрутить?

– А почему нет? – спрашивает Антон. – Если вы тоскуете по дому…

– Ну… как бы вам объяснить… Приступ ностальгии толкнёт вас на чужбине в объятия пожилой безобразной эмигрантки? А если вас всё это время окружали юные и прелестные аборигенки?

– Это я – пожилая и безобразная? – выдыхает Марина. – Ну, знаете ли…

– Ничего личного, простите, – говорю я. – Я только хочу, чтобы вы поняли. Я служу во Дворце Государевом. В свите Государыни. Там у неё девочки в роли фрейлин – праздничная фантазия мужчины. Сливки общества. Самые очаровательные, самые образованные, самые утончённые. Сама Государыня – невесомый шестнадцатилетний ангел. Мне периодически предлагают всё самое вкусное и чудесное – и я отказываюсь, мотивируя отказ нестерпимой скорбью по погибшей жене… И вдруг появляюсь в обществе Марины… фальшиво, как морковный заяц, а здешний люд страшно чувствителен к фальши в отношениях.

– А почему я должна изображать вашу подружку или, там, любовницу? – спрашивает Марина с нажимом. – Просто соотечественница… знакомая. Приятельница вашей умершей жены, к примеру. Сестра.

– Вдова? – спрашиваю я.

– Нет!.. ой… ну, допустим, вдова. И что?

– И что ж это, Уважаемая Госпожа, вас сюда с гор понесло? Почему вы не помогаете семье мужа? Почему детей не растите? Приключений захотелось?

– У меня нет детей.

– В ваши тридцать-тридцать пять?

– Мне, чтоб вы знали, двадцать восемь.

– Не выглядите… но допустим. Так детей нет? И не будет, у вас неудачная метаморфоза. Почему, кстати? Замуж по расчёту? С нелюбимым дрались? Или вас так, без боя, обрезали – для какого-нибудь неудачника?

Марина сверкает глазами:

– Вы ведёте себя просто по-хамски!

– Да. Я веду себя как нги-унг-лянец. Они – ребята откровенные, что на уме, то и на языке… правда, говорилось бы вежливее – но, по существу, то же самое. А вы ведёте себя, как женщина с Земли. Вы не верите в собственную легенду, не ощущаете себя «условной женщиной». Здесь так нельзя.

Марина вздыхает, переглядывается с комконовцами. Говорит, сдерживая раздражение:

– Послушайте, Николай… у меня серьёзный опыт работы с антропоидами и никогда не было проблем. Здесь воюющее общество – как боец, я стою намного больше вас. Уверяю вас, я вполне в состоянии призвать к порядку любого, кто вздумает как-то мне навредить, так что вы можете…

– Погодите, милочка, – говорю я, вызывая ещё один взрыв еле укрощённого негодования. – Вы собираетесь призывать вашего «условного вредителя» к порядку в бою? Мечом? Не выйдет. Антон, и вы, э…

– Иван Олегович, – подсказывает Рашпиль, глядя укоризненно.

– Простите, Иван Олегович. С вашей коллегой я работать не буду.

– Характерами не сошлись? – спрашивает Антон язвительно. – Или – соскучились по настоящим женщинам и хотели бы манекенщицу с ногами и локонами?

Усмехаюсь. Ах, как тонко, мсье, как тонко!

– Да, соскучился, да, хотел бы. Но дело не в ногах и даже не в локонах, хотя это хорошо бы, конечно. Дело в том, что Марина не готова.

– Я знаю об этом мире всё, – говорит Марина на языке Кши-На, с элегантным столичным акцентом. Филологические способности у неё лучше моих, надо отдать ей должное. – Ваши записи, рекомендованные к просмотру, просмотрела. Полагаю, что моментами вы вели себя вопиюще непрофессионально.

– Вероятно, – говорю я. – Но я прожил здесь немного меньше года и не чувствую, что знаю об этом мире всё, а вы всего лишь просмотрели рекомендованные записи… У вас отличное произношение и, очевидно, отличное чувство языка. Думаю, вы хороши как боец. Но здесь вам это не понадобится.

– Да почему?!

– Поймите, Мариночка, вы – трофей. Вы – проигравший. Вам надо исходить из этого. После поединка, сделавшего вас женщиной, вы – вечно второй. Подтверждённый мужчина – победитель, а вы – проигравший. Вы понимаете, что должны чувствовать?

– М-мм… досаду?

– Я же говорил – у вас неудачная метаморфоза, вследствие чего – дурной характер. Так может рассуждать и вести себя только рабыня – в самом лучшем случае. А значит, ваша героиня не вписывается в мою легенду.

– Но эта загорелая девица… эта Лью…

– Всё, довольно. Иван Олегович, вы курируете этот проект? Я не буду работать с Мариной. Если хотите, можете разрабатывать её миссию самостоятельно – лишь бы подальше от меня – но должен вас предупредить. Марина очень сильно рискует. Миссия, скорее всего, будет провалена.

– Вы – заносчивый жлоб! – заявляет Марина.

– У Марины – большой опыт прогрессорской работы, и до сих пор никогда не было сбоев, – говорит Рашпиль очень убедительно.

– Да ведь в антропоидных мирах! А нги-унг-лянцы – не антропоиды! Они – оборотни, фикция! Я не могу объяснить ощущения от местного безумия за пять минут – я только понимаю, что Марина подготовилась к чему-то не тому, к чему-то, чего не будет. Ничего не поделаешь. По завершении миссии я, вероятно, стану консультантом по этому миру – если выживу, что не факт, вовсе не факт – и тогда буду готовить резидентов, но пока и мне почти ничего не ясно. Я понимаю только, что с таким волюнтаристским настроем Марина не просто не сможет работать – она пропадёт. А я не нянька второму резиденту, и убивать собственную миссию на присмотр за коллегой, рискующим попасть в беду, не могу себе позволить.

– Вы попросту изображаете из себя незаменимого, – говорит Марина. – Сперва хамите мне, а потом делаете вид, что заботитесь о моей безопасности? Глупо, знаете ли.

– Считайте, что я вас тестировал, – говорю я. – Простите меня за резкость, Мариночка. Вы, безусловно, могли бы работать в других антропоидных мирах, где ваш боевой пыл и самостоятельность принесут пользу делу. Но здесь – нет. Я не могу брать на себя такую ответственность.

Комконовцы переглядываются. Я всё понимаю: им, конечно, очень нужен собственный резидент здесь, но оставлять человека на верную смерть или рисковать провалить операцию они не станут.

Марину несёт, она смертельно оскорблена, но эти зубры знают, что моим суждениям можно доверять – я тут давно, и меня пока никто не пытался убить.

– Хорошо, – говорит Рашпиль. – Мы организуем переподготовку, Николай Бенедиктович.

У меня гора с плеч сваливается.

– Ну вот и отлично, – говорю я, уже совершенно на него не злясь и всё простив. – Вероятно, мы сработаемся. Вы уже просматривали рекомендованные записи с послами Лянчина? Будет больше.

– Вы – отличный резидент, – расщедривается Рашпиль. – Мы постараемся учесть ваши доводы.

Я сердечно прощаюсь со всеми, пожимая руки. Марина демонстративно отворачивается.

Они покидают дворцовый сад задолго до рассвета. Я стою, смотрю в опрокинутый чёрный купол, мерцающий мириадами звёзд, и думаю о земной женщине.

Под одеждой она – настоящая. Не «манекенщица с ногами и локонами», конечно, но настоящая, а не то «почти», каковы здешние «условные девочки» в начале метаморфозы – увы, никому из землян не случилось увидеть, каковы они нагишом в конце её. Я почти жалею, что выпроводил Марину слишком бесцеремонно.

Можно было бы поболтать под звёздами… этакий жёсткий съём в полевых условиях…

Вот же глупости лезут в голову!

А здешние ребята… они в моих снах превращаются в совершенно настоящих женщин, без всяких «почти»… особенно…

Ну да. Милый-дорогой Ча, этот кривляка Ар-Нель – иногда снится в облике той самой, «с ногами и локонами»; я отлично сознаю, что сон может быть весьма недалёк от действительности.

Кожа двадцатилетней девушки, да ещё и от природы совершенно гладкая, с той шелковистостью, какая бывает у земных детей… Глаза – сине-серые, скорее, тёмные, чем светлые, и ресницы длинные, тёмные. Зато волосы, как в старину говорили, «чёсаный лён» – бледно-золотые, блестящие, роскошная ухоженная коса. Узкие ладони с длинными пальцами – руки художницы. Тонкое, нервное, очень интересное лицо – выразительное… Голос довольно низкий, но во время трансформа станет намного выше… И острый, надменный, насмешливый разум…

Ах, ты ж… оборотень… Пропади я пропадом, ты ж, милый-дорогой, явно создан вашими Небесами, чтобы продуть поединок! Ты уж слишком явно намекаешь на это, ты был бы дивно хорош в роли дамы, тебе нравится обманывать внешней беззащитностью. И в снах именно ты слишком уж часто превращаешься в очаровательную женщину от поцелуев, от прикосновений – действительно течёшь, как вода… Следствие профессиональной деформации личности этнографа, эротических фантазий и тонкого компромисса сознания с подсознанием: мой разум вполне способен принять метаморфозу, но отрицает почти всё, ей предшествующее.

Для дела мне лучше обо всём этом не думать. Руки художницы… меч они держат так же надёжно, как кисть. Впрочем, Ар-Нель недостижим, как небеса: я, очевидно, вообще не могу быть принят им всерьёз в качестве спрарринг-партнёра – уродливый, старый и неуклюжий плебей, у которого меч к ножнам приржавел. Ар-Нель крут даже в игре – можно себе представить его в настоящем бою. Я мечтатель? Я потенциальный труп, ха! Что бы я не воображал на эту тему, всё это – только сны и фантазии. Сны и фантазии, оэ…

* * *

Анну сидел на подоконнике и разглядывал картинку, приклеенную к дощечке. Подарок.

Нарисован котёнок-басочка. Не такой, какие во множестве живут в Чангране – здешний котёнок, очень пушистый, круглоглазый, с крохотными приложенными ушками, с пышным, чёрно-белым, полосатым воротником. Мягонький, как все маленькие баски… только…

Этот котёнок только что скакал по глубокому снегу: видны ямки – следы маленьких лап. Он скакал к двери дома, но дверь закрыта – и зверёныш тянется на задних лапках, скребёт коготками обледеневшее дерево… почему-то понятно, что холодно ему – а на двор уже крадутся сумерки, здешние зимние сумерки с убийственным морозом…

Анну тронул пальцем в углу листа кошачий следок, заполненный тонким витым орнаментом. Надпись. Ар-Нель написал – и сам прочёл. «Впусти меня!»

А нет до бедного зверёныша никому никакого дела. Он, может, и жил в доме – средство от мышей, чтоб ничего не грызли… только про него плотно забыли, дверь закрыли и ушли. Может, вообще уехали. Вернутся – увидят окоченелый комок, примёрзший к насту… Зачем Ар-Нель нарисовал такую картинку?

Анну погладил нарисованного зверька. Какое-то колдовство в этом, верно, было. Наверное, Истинный Путь не зря порицает изображения живых существ. От таких картинок душу дёргает, как больной зуб. Если б увидать такое не на картинке – взял бы за пазуху создание Творца, погреть, а тут ведь ничего сделать нельзя. Вот так и будет бедная тварюшка всегда, пока бумага не рассыплется пылью, мёрзнуть, скрести дверь, чтобы впустили погреться – и никто во веки не впустит…

Всё-таки, что-то нечистое в Ар-Неле есть. Иначе – откуда бы он узнал, что эта баска Анну зацепит? Что напомнит о той, другой?

Та, правда, была совсем уж другая, не такая трогательная. Тощая, гладкая, почти без воротника, чёрно-рыжая, с белой полоской от кончика носа до середины лба – и с раздутым животом. Вовсе не детёныш, а вполне себе взрослая самка, вот-вот сама детёнышей принесёт.

И вся в крови – ухо полуоторвано, из шеи вырван клок шерсти, лапа перекушена – но пытается драться. Глупо ей было драться с целой стаей собак – всё равно порвали бы – но встрял мальчишка, такой же плебей, как эта баска, с палкой. Махнул через забор, пнул репьястого пса ногой, другого протянул палкой вдоль спины… Можно было бы только посмеяться, глядя, как мальчишка воюет с бродячими псами из-за облезлой зверушки – но тут в свару кинулся золотистый пёс брата Зельну. Такой был большой холёный зверь, сильный – на один укус ему какая-то уличная баска… но эта безумная тварь вцепилась ему когтями в самый нос, и Зельну закричал: «Если эта гадина ему глаза выцарапает, я с неё живьём шкуру сдеру!»

Анну до сих пор не может понять, как у того мальчишки, плебейского отродья, хватило храбрости… ему-то тоже глупо было замахиваться палкой на пса Львёнка – за такое и убить на месте могли. Зельну вполне мог, да что там мог – убил бы. Идиотский поступок… из-за баски, из-за простой баски, да ещё и облезлой, да ещё и беременной…

Баска сама полезла в руки этого мальчишки. Вскарабкалась по штанине, марая кровью – а он одной рукой прижал её к себе, а палка была у него в другой. Замахнулся на пса Зельну палкой – тот и отскочил. Может, этот несчастный плебей не успел сообразить, что пёс-то уже не бродячий? Или в пылу драки мальчишке было не до этого?

А Зельну рявкнул: «Ты, холуй! Хочешь, чтобы тебя тоже собаками затравили?», – и Нолу ухмыльнулся и сказал: «А он без платка, брат». А юный Анну смотрел на всё это с седла – и ему было очень…

Ему почему-то не хотелось, чтобы золотистый пёс Зельну сожрал баску – а старшим братьям хотелось. Ввязаться означало признать, что ты «маленький», «сопляк», «слабак» и «боишься крови». Львёнок не должен показывать слабость, не должен раскисать – какой же ты воин, если тебе поганую баску и ту жалко? Какие могут быть отношения с ничьим живым существом? Убей, убей! Ты должен убивать легко, если чего-то стоишь.

Даже золотистый пёс Зельну был не просто так, а для собачьих боёв. Зельну уже выиграл на боях новое седло с тиснёным узором, чепрак и пару метательных ножей – а те, кому принадлежали проигравшие псы, перерезали им горло. Зачем для боёв сука? Она всё равно что издохла…

И Анну знал, что Зельну поступит со своим золотистым псом так же, стоит ему повернуться перед другой собакой кверху пузом. Презирай слабость! Ненавидь! Ты же воин!

А эта баска – она себя проиграла. Это – баска-рабыня. Убить, убить!

И этот дурак-плебей, щенок, сопляк, отребье – посмел замахиваться палкой на имущество Львёнка, пусть даже и не разобрав в суматохе! Его – тоже убить, тут же, чтобы другим было неповадно – всё правильно, но Анну не хотелось, чтобы Зельну перерезал горло этому несчастному дурачку, как побеждённой собаке…

А плебей потерял платок, пока перелезал через забор – платок зацепился за сучок, там и остался висеть. И мальчишка взглянул на этот платок, как на ворота, которые могли бы закрыть его и его баску-калеку от Зельну – только вот осечка вышла…

Когда Зельну обнажил клинок, а плебей прижался к забору, Анну не выдержал – слабак и сопляк, да.

– Слушай, – сказал он делано-фатовским тоном, – оставь его мне, брат.

На него все старшие братья посмотрели. И Нолу снова ухмыльнулся и сказал: «Ах, да, Анну пришла Пора». А мальчишка с баской, у которого лицо стало жёлтым, как воск, взглянул Анну в лицо и сказал: «Лучше убей», – и глаза у него показались вдвое больше от слёз. И Анну изо всех сил захотелось отпустить его домой… или сказать что-нибудь такое, что заставит его улыбнуться.

Но на Анну смотрели старшие братья, ему надо было показать, что он уже взрослый, что он – Львёнок, что он – воин… и всё уже решилось само. Зельну спросил мальчишку, где его дом – и мальчишка показал, где дом. Безразлично уже. Отстранённо. Как рабыня или оживший мертвец.

Анну заплатил его отцу. Честно. Выгреб из карманов всё, что нашёл – на десять, может, на одиннадцать «солнышек». Старый плебей кланялся и благодарил – а на мальчишку тоже смотрел, как на мертвеца. Старик так же понял – его сына больше не будет; он только радовался, что Анну заплатил – ведь мог бы взять и так, после истории с палкой-то…

Первая – и единственная личная рабыня Анну. Вот такие дела.

Умерла от метаморфозы. Анну мог и не смотреть на тело: старая рабыня сказала утром: «Твоя девка умерла сегодня ночью, господин. Сейчас её закопают», – отлично обошлись бы и без него, но он пошёл и взглянул. Она уже окоченела. Не успела стать совсем женщиной.

Отец потом сказал: «Она была ещё девчонка, не совсем в Поре, наверно. Такие часто дохнут. Не огорчайся так, свет клином не сошёлся, у тебя будут и другие», – а Анну хотелось пойти и убить кого-нибудь, только он не знал, кого. Не понимал, кто виноват.

Брать её было… как убийство. И как после убийства Анну был в её крови, потом отмывался от её крови. Потом его клонило в сон, но надо было уйти, и он заставил себя подняться. Он думал, что рабыня без памяти – но она открыла глаза и ухватилась за его руку. Сказала: «Останься».

После всего этого – «останься»! Анну почувствовал злость, презрение, брезгливость… но и ещё что-то, чего не опишешь. Вырвал руку, ушёл, бросив девчонку старым рабыням – а хотелось остаться. Она заставила его захотеть – и надо было бежать, чтобы по-прежнему быть сильным, быть воином… А к ней пришла покалеченная баска. Лежала на груди и лизала. Анну потом заглядывал и видел – баска всё там.

Баска пропала, когда рабыня умерла. Анну её искал, но баска ушла совсем. Наверное, думала, что рабыня заступится за её детёнышей, а когда рабыня умерла, баске стало понятно, что ее баскочат утопят. Вот и ушла. Всё правильно.

У Анну всё это болело, наверное, год. Может, чуть больше. Потом прошло. У Анну были общие рабыни, были пленные и были девки. Та, которая сказала «останься», ушла куда-то в дальние закоулки снов, перестала мучить. Новых он презирал, брал и забывал – никогда не хотел оставить себе. Да никому из них и не пришло бы в голову звать его остаться – они были обычные рабыни. Чужие рабыни.

Это у северян есть множество слов, обозначающих рабыню. «Мать», «сестра», «женщина», «любимая», «подруга», «дама», «госпожа»… какой смысл? Родство – дело мужчин, товарищество – дело мужчин, война и власть – дела мужчин. Зачем для рабыни столько слов?

Рабыня, которая родила Анну… Сморщенная старуха, смотрит снизу вверх, глаза мокрые, руки трясутся. «Мой господи-иин!» Мать. Плебейское слово. Странное чувство. Стыд? Если бы Анну думал, что обошёлся без рабыни, появляясь на свет, если бы думал, что принадлежит только отцу – было бы легче.

Рабыня была совершенно бесполезна. От неё внутри Анну происходили только смертельный стыд, раздражение – и приступы странной слабости, когда вдруг начинаешь сомневаться в себе, сомневаться во всём. И безнадёжная брезгливая жалость… Стремясь избежать этих чувств, маленький Анну избегал и рабыни. Тем более, что старуха больше не рожала детей, а занималась какой-то хозяйственной суетой в саду – и было легко её избегать. Анну старался выкинуть из головы любой намёк на родственные чувства к рабыне – и изо всех детских сил любил отца. Отца можно было любить без унизительных чувств, без жалости и стыда. Сильного человека можно любить спокойно и честно, можно уважать, как наставника, можно доверять, как старшему, много повидавшему… А потом Анну вырос и стал воином.

И предполагалось, что воин не станет думать о рабынях. Что воин возьмёт, кого захочет – сломает, заставит подчиниться, приведёт в дом, заставит рожать детей своей крови… не думая. Не жалея. Не воспринимая иначе, чем просто вещь, личную вещь… трофей…

Анну казалось, что все так и делают. Кто-то украшал своих рабынь побрякушками и тряпками, возбуждающими желание – это было смешно. Кто-то лупил своих рабынь так, что они умирали, не успев родить – это было глупо. Но никто, как будто, обо всём этом особенно не думал… по крайней мере, говорить о рабынях как-то иначе, чем «сладкое тело» – в виде фривольной шутки, казалось невозможным. Как жалость.

Анну считал, что он один такой. Слабак. Сопляк. Дурак, которому хочется услышать от той, что стала его вещью – «останься» – и остаться. Об этом он молчал со всеми – с родными братьями, с братьями-Львятами, с отцом, с солдатами, преданными ему – которым, вообще-то, можно было доверять.

Трещина в душе. Но она не мешала Анну быть хорошим воином, эта трещина.

«Ты слишком много думаешь», – говорил отец. «Ты слишком много думаешь», – говорил Наставник. «Ты слишком много думаешь, – сказал Лев после битвы за чужой город далеко на юго-востоке. – Ты с твоими волчатами принёс Прайду новые земли, ты принёс Прайду много золота, ковров, самоцветов, лошадей и рабынь, но тебе всё равно лучше думать поменьше». И Элсу шепнул Анну, отведя его в сторону: «Знаешь, ты не должен показывать, что понимаешь больше других. Подумают, что ты хочешь вскарабкаться по головам… на самый верх. Будь осторожен».

И Анну захотелось погладить Элсу по щеке, но это вышло бы смешно, двусмысленно и вызывающе, а Элсу был двадцать шестым Львёнком Льва и чем-то отличался от других, и нравился Анну… а сейчас он оказался в плену у северян, ему грозила ужасная участь и Эткуру сказал: «Лев никогда ему не простит»…

Эткуру сослали сюда. Лев заставил его возглавить эту миссию, приказал. Эткуру не терпел Элсу, «маленького паука», который «за любую подачку готов Льву ноги лизать» – если Эткуру прикажут перерезать Элсу глотку, он перережет, не сморгнув… Анну сам попросился. Взглянуть на север. Сделать что-нибудь для Львёнка, который попытался оказать ему услугу – предостеречь от братьев, готовых порвать на части за место в тени трона. Возможно, остановить руку Эткуру. И Лев отпустил Анну очень легко; жаль, дал в сопровождение собственных людей, а не волчат, прошедших с Анну сотни миль по раскалённому югу…

На юге, однако, всё было гораздо проще. На войне оказалось проще, чем в посольстве.

На юге боевые верблюды шли по пескам, оставляя за собой вздымающуюся пыль, сквозь дрожащее марево раскалённого воздуха. Белые стены возникали из этой знойной дымки и рушились, поглощаемые песком, как миражи. Грёзовая вода плескалась под ногами верблюдов – злой обман гуо, взлетающие брызги света, сухая слепящая иллюзия – и армия плыла в этой выдуманной воде, а в выгоревших небесах кружили стервятники. И каждая неожиданная зелень была как подарок Творца, и каждый город с огнями на башнях был как каменный цветок посреди песка, и каждый бой был чем-то большим, чем просто война – словно чужие солдаты ждали лянчинцев, в нетерпении обнажив клинки, готовые победить или умереть… получить или принадлежать, если уж на то пошло. Что-то особенное сквозило в рабынях войны – тёмное пламя под пеплом, будто опасная жаркая красота могла заменить побеждённым свободу… Уцелевшие жители покорённых городов не смели поднять на победителей взгляда, мир лежал ниц, когда по нему шла армия Лянчина – и в этом Анну виделась жестокая истина. Анну пересыпал горстями чёрный песчаный жемчуг, а яростное солнце усмиряло свою нестерпимую злобу на всё живое в лабиринтах чужих, но странно знакомых улиц. И жизнь казалась совершенно простой, понятной и честной, прозрачной, как вода в канале.

А на севере были бескрайние поля, покрытые снегом, угрюмые чёрные леса, прямые улицы городов – открытые всем ветрам, без крепостных стен – их зимняя чистота и неприступная суровость, чуть смягчаемая весёлыми красными фонариками. На севере были рукотворные вещи, которые тяжело объяснить, вроде чародейских часов на городских башнях: резные стрелки отсчитывают красный час, синий час, лиловый час… И наконец – на севере жили белокурые девственники с невероятными глазами, бесстрашные, спокойные и холодные, как здешнее бледно-голубое небо, вызывающе интересные и совершенно чужие. Анну не видел на их лицах ни страха, ни ненависти, похожей на жажду – только насмешливый и безжалостный холод злой зимы – и ему страстно хотелось стереть это выражение хоть с одного лица. Анну помимо воли думал о войне, а не о миссии; он не мог не думать о том, что в случае войны свело бы его с северными солдатами, разглядывающими его глазами цвета льда на горных озёрах – и в конце концов эти мысли как-то превратились в явь. С некоторых пор Анну смотрел на луну и видел лицо Ар-Неля. Ар-Нель был первым северянином, с кем Анну скрестил клинки – пусть даже в игре, и палки заменили мечи – к тому же Ар-Нель подарил ему картинку с замерзающей басочкой, будто понимал всё.

Спарринги с Ар-Нелем дали Анну ощутить его упругую силу – опасную пружинящую гибкость узкого лезвия – а прохладный покой, в котором, похоже, пребывала душа Ар-Неля, Анну воспринимал как вызов. Желание прикоснуться к Ар-Нелю стало почти наваждением – как взять чужого солдата, после боя, раненого много раз, в песке и крови – когда жизнь, возможно, оборвётся раньше начала метаморфозы, но момент близости похож на откровение. Ощутить, как на смертельном пике ненависть снова переплавляется во что-то мучительно прекрасное, хоть и недолгое…

Анну сидел на подоконнике в дальнем покое, смотрел, как розовеет к холоду закатное предвесеннее небо – и бездумно гладил нарисованную баску. «Впусти меня» – а то я замёрзну. Впусти меня в душу. Останься.

Я очень хочу сразиться с ним всерьёз, думал Анну, чувствуя боль, тоску и вожделение. Это согреет его… хоть на миг. Он отличный боец, но, кажется, считает любой бой со мной шуткой… и я… убью его. И получу. В тот момент, когда убью – сделаю своим. Насовсем, как кровоточащий рубец на душе, как умершего не сдавшимся, как упавшую звезду. Впущу в себя, приму, не унижая метаморфозой… даже если потом буду жить одними воспоминаниями – всё равно…

А если вдруг…

Да и пусть. В конце концов, жизнь – не такое важное кушанье, чтобы держаться за неё всеми когтями. Если Ар-Нель сможет убить меня… да и пусть.

И никто из нас не унизит другого. Он очень умён, этот северянин. Он меня поймёт.