Запись N135-05; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Любовь к ширмам делает жилище в Кши-На очень удобным для шпионов. Вообще-то, я не люблю подслушивать, но иногда только так и можно добыть эксклюзивную информацию, о которой умолчали бы при тебе. И я стою за ширмой, расписанной пионами, в будуаре, и слушаю крайне любопытную болтовню нашей юной королевской четы.

Вообще-то, ждал, когда их августейшие величества соизволят покинуть спальню, где обсуждают текущий политический момент, и пойти, наконец, завтракать. Заслушался – а теперь из-за ширмы не выйти.

– Он упрямый, как необрезанный осёл, – говорит Вэ-Н с досадой. Вэ-Н – «благословлённое имя» нашего Государя, никто, кроме Ра и ближайших друзей, его так не зовёт. «Вэ» – Свет. «Вэ-Н» – с нужной интонацией – «Свет Разума». Матушку Ра, Снежную Королеву, между прочим, зовут И-Вэ, Небесный Свет… ну да это пустяки. – Он нестерпим, – продолжает Вэ-Н. – Он не разговаривает, не умеет да и не хочет. Только настаивает и давит. Брат ему безразличен – иногда мне кажется, что своего Младшенького он бы своими руками задушил – а цель лишь в том, чтобы не дать именно нам его убить или изменить…

– Мне тоже не нравятся переговоры, – отзывается Ра. – Вы сшиблись лбами и замерли, как олени по весне. Я не могу определить, чем это кончится.

– Я собираюсь стоять, упершись рогами, пока у него копыто не соскользнёт, – в голосе Вэ-На слышен злой смешок. – Пока он не пойдёт хоть на какие-то уступки, его несчастного братца ему не видать. Братца будут везти из приграничной крепости хоть до будущей осени! А без братца этому гаду не уехать, Лев не велел… лишь бы бедняжка не издох, пока его Старший торгуется!

– А на самом деле ты его сюда не требовал? – спрашивает Ра. – Вэ-Н, помоги мне пристегнуть ножны… я хотела сказать, он всё ещё на границе?

– На самом деле он давно в Башне Справедливости, – фыркает Вэ-Н. – Его привезли ещё в начале зимы, по приказу Отца, но здесь и мне кажется надёжнее. Я сам за всем этим присматриваю. Он очень смирный, этот Младшенький. И кашляет. И просил меня о милости.

– Домой хочет? – в голосе Ра я слышу сочувствие.

– Умереть хочет, – режет Вэ-Н холодно. – Очень. Просил дать взглянуть на отобранный меч – и убить. Кашляя во время разговора. Поэтому и боюсь, что подохнет.

– Тебе его не жаль?

– Я его сюда не звал… прости, Ра. Я не могу позволить себе думать, что он наш ровесник, что он болен и что у него здесь никого нет. И не хочу. Раз уж пошла такая торговля, я его продам, и всё. Дорого. Если мне не удастся получить за него землю, я куплю покой на границах.

Ра вздыхает.

– Я понимаю. Но, быть может, мы сейчас можем… что-то сделать, чтобы ему стало чуть легче?

– Я сделал, – отвечает Вэ-Н. – Послал к нему врача. Всё.

Ра молчит.

– Думаешь, это не по-человечески? – спрашивает Вэ-Н. – Жестоко, да? Но что я могу сделать ещё? Он – не человек, а отвлечённый принцип, предлог для переговоров, пример, чтоб кое-кому было неповадно…

Ра молчит. Вэ-Н говорит грустно:

– Мне жаль, что это не может сделать кто-нибудь другой. Что я вынужден думать об этом сам, – и, изменив тон, явно переводя разговор на более весёлую тему, продолжает. – Ра, помнишь, когда ты утвердила Ника Всегда-Господином, он пробормотал что-то? Ар-Нель утверждает, что он сказал: «Я отроду Всегда-Господин»!

Ра хмыкает. Дверь в будуар с тихим шипением отъезжает в сторону. Я слышу их шаги и голоса уже совсем рядом.

– А знаешь, что об этом сочинила твоя Да-Э? – говорит Вэ-Н. – Маленький Феникс мне передал. В горах, мол, живёт племя таких людей… Всегда-Господ от природы, которые никогда не меняются. Не могут, потому что. Если обрезать – они умирают. Половинки людей, ха!

Ра хихикает.

– А дети к ним с неба падают? – спрашивает она ехидно. – Госпожа Ит-Ор иногда что-нибудь говорит… стыдишься, что у тебя есть уши. Наверняка она рассказала, как в этом племени рожают мужчины, – и фыркает. – А, это просто ужас, послушай! Как ни представь, всё выходит ужасно! И непристойно!

Вэ-Н хохочет.

– Не угадала! В этом племени некоторые дети рождаются… как бы сказать… сразу женщинами. Своего рода Всегда-Госпожами, они ведь тоже половинки. И очень удобно – никаких поединков, никакой борьбы, никакого соперничества… никакой любви. Всегда-Господину назначают Всегда-Госпожу… а может, и не назначают, а они просто спариваются. Сразу.

Кажется, Ра лупит своего Государя ладонью по спине:

– Фу! Перестань! У вас с Да-Э грязное воображение! Сразу даже скот не спаривается.

Вэ-Н резвится:

– А что? Тогда понятно, почему Ник никогда не сражается. Он не привык, ему не интересно. Ему надо, чтобы… ну не знаю… чтобы… может… ну спроси у Да-Э, как у них, по её мыслям происходит, у половинок! Может, они все – со всеми. Зачем им привязываться друг к другу? Между ними нет ничего.

– Ну что ты! – пытается возражать Ра. – А дети? Дети же должны знать, кто их родители?

– Это у людей. А у половинок – представь! Если она – Всегда-Госпожа, может, она уже сто раз была с разными мужчинами! Без поединка – что ей помешает? Как ты определишь? Она – с рождения такая. Она привыкла. Ей не стыдно.

– Ник любил жену.

– Он так говорит, потому что не может с людьми!

– Всё это – болтовня, – говорит Ра сердито. – Таких половинок не бывает. И вот так, просто так, с кем попало, сразу, тоже не бывает. Даже звери сражаются за любовь, а ты говоришь про Ника такие вещи. Он тебя бесит?

– Да нет, – говорит Вэ-Н виновато. – Это просто… глупости, смешно. Нет, Ник не бесит. Он же мне подарил… тебя. Я ему благодарен. Но он меня смущает. Тревожит. В нём есть что-то нечеловеческое – и я понимаю, почему ты назвала его демоном.

– А мне с ним наоборот было очень спокойно, – говорит Ра. И подумав, добавляет. – Только иногда я его боюсь, хотя он никогда ничего плохого не делал.

– Я думаю, Ник тебе до смерти предан, – говорит Вэ-Н. – Как Государыне. Он добрый и честный. Но время от времени от него веет холодом… когда он явно ничего дурного не хотел. И знаешь… я не могу представить себе женщину рядом с ним. Иногда он так смотрит на Юношей… как на маленьких детей, на щенков, котят, птенцов… не как на взрослых людей.

– Да! – радостно соглашается Ра. – Как на маленьких детей! Он очень любит детей… а вот взрослых как-то… то ли не любит, то ли не понимает…

– Он знает, что нужно делать с детьми, – задумчиво говорит Вэ-Н. – Оберегать, лечить, играть с ними, слушать их болтовню… А вот откуда дети берутся – он словно не знает. Я никогда в жизни не видел таких странных людей. Я порой готов поверить, что Ник – демон или вправду человек-половинка. Знаешь, моя кровь, я благодарен ему и никогда не забуду его услуги… но между нами стоит что-то. Не сила рода, не Семьи, не статус… просто он совершенно чужой. Иногда у меня такое чувство, будто рядом с моим троном завёлся медведь. Очень сильный, думающий, почти как человек, даже говорящий… но медведь…

Ра проходит мимо ширмы. Шуршит шёлк.

– Я голодна. Скажи Господину Смотрителю, что Государыня хочет печёных плодов т-чень, вафель и чок, ладно?.. а о медведе… я понимаю, что ты имеешь в виду. Сестричка говорила, что в дни её метаморфозы Ник помогал ей, как мать, и смущал до слёз. Нечеловеческой отстранённостью.

Они выходят из будуара. Я выжидаю немного и тоже выхожу. Ошарашенный.

Резоны КомКона: они агрессивны, они опасны, у них неконтролируемые инстинктивные импульсы, которые могут побуждать их сражаться со всем, что шевелится. Они не смогут общаться с нормально воспроизводящимися расами без эксцессов. И бред это всё собачий.

Я так надеялся, что уже стал им своим! Я приложил так чертовски много сил, чтобы стать им своим – а они считают меня медведем в гостиной! Они чуют во мне чужое. Они иногда делают вид, что приняли меня – из чистого великодушия – но никогда не затевают со мной своих шутливых потасовок, которые заменяют им любовную игру. Они мне ближе, чем я им.

И уж конечно, никто из них никогда не изменится для меня – глупо, но отчего-то эта мысль огорчает меня неожиданно сильно. И вдруг приходит ещё одна.

Я – самый успешный резидент на Нги-Унг-Лян. Со всеми остальными что-то случилось. Мне говорили разные вещи, я смотрел рекомендованные к просмотру записи… я принял за чистую монету доклад о фобиях, убийствах и нервных срывах… о том, что андрогины землянам до тошноты отвратительны. О том, что они смертельно опасны беззащитным перед Кодексом Этнографа пришельцам.

Всё это – деза. Обман. Меня напугали букой, как младенца, который может полезть в подвал без спросу. Меня подстраховали, как ребёнка – или…

Вот интересно, а что, в действительности, произошло с остальными? Почему я больше не верю в то, что местные жители их неспровоцированно убили? Почему я перестал верить не только информации КомКона, но и некоторой части информации своего родного Этнографического Общества? Кто-то из нашего начальства хранит репутацию сотрудников? Репутацию конторы?

Что делали на Нги-Унг-Лян мои соотечественники? Что на самом деле они делали?

У меня под рёбрами ворочается холодный и склизкий клубок змей. Неверие и стыд.

И именно в таком состоянии я натыкаюсь на посла Анну. Он сидит на подоконнике в обширной гостиной, украшенной громадными панно, вышитыми стеклярусом на шёлке, и с полуулыбкой смотрит в окно, подняв створку, обтянутую пергаментом.

– Привет, Львёнок, – говорю я.

Он оборачивается, улыбается уже мне. Мечтательно. На нём – надраенная кираса, широченный камзол из бархатистой тёмно-синей материи поверх неё, высокие сапоги, подкованные сияющими железками. Анну при полном параде.

Я выглядываю в окно. Во дворе, у каменной чаши с вечнозелёным кустарником, милый-дорогой Ча, украсивший себя, чем Бог послал, болтает с сменившимися с караула гвардейцами.

– О поединке мечтаешь, Львёнок? – спрашиваю я, на миг ощутив что-то вроде лёгкой ревности.

– Не сейчас, – говорит Анну. С этакой светлой грустью. – Перед отъездом.

– Почему? – удивляюсь я. – Как же ты… когда же проигравший меняться будет, если что?

– Не будет меняться, – говорит Анну с той же улыбочкой. Маниакальной. – Не будет проигравшего.

У меня на миг выбивает дыхание. Анну смотрит на Ар-Неля за окном повлажневшими блестящими глазами. С рискованной нежностью.

– Ты что это задумал, посол? – говорю я далеко не так дружелюбно, как хотелось бы.

– Да, – говорит Анну и кивает. – Он умрёт, да. Или умру я. Да. Между нами – граница, статус… но я… он умрёт. Я думаю.

– Нет, – говорю я. – И не думай даже. Забудь. Я поговорю с Ар-Нелем, я его запру, в конце концов! Он – мой друг, я не позволю тебе так с ним поступить.

Глаза Анну суживаются.

– А как ты ему запретишь? – говорит он с нажимом и насмешливо. – Ты его удержишь? Ветер удержишь? Огонь запрёшь? Он тебя послушается?

Его несёт. Я вдруг понимаю, что на самом деле он влюблён до полного сумасбродства. В его голосе я слышу абсолютное восхищение, чистое, как кактусовый цветок. Сукин сын.

Герой-любовник. Немедленно привести в чувство.

Южане в экстремальные моменты вступают в плотный телесный контакт. Я хватаю его за отвороты камзола и тяну к себе. Выдыхаю в лицо:

– Хочешь миссию провалить? Думаешь, я не расскажу Снежному Барсу? Ар-Нель – его любимый слуга, друг, можно сказать, а ты из-за своего дурного сантимента собираешься его убить? Всё равно, что – украсть? Молодец.

И Анну теряется, пасует, отстраняется, криво усмехается, убирая мои руки со своей одежды.

– Брось, Ник… так это я… это шутка. Зачем мне убивать его? Смешно же…

– Ничего смешного, – говорю я хмуро. – Ты вправду об этом думал, со стороны видно. Он с тобой, как с другом, доверяет тебе – а ты хочешь убить, варвар… чтобы он тебе на нервы не действовал, да? Слишком хорош для тебя? Нельзя тебе любить северян? Не можешь любить, не умеешь, да, убийца?

Анну скользит взглядом по потолку и по стенам. На его скулах горят красные пятна. Я вдруг замечаю, какое у него милое лицо, когда он забывает строить из себя мачо – скуластое, с чуточку азиатским раскосом, четким очерком рта, жёстким взмахом бровей и при этом – с несколько детской, наивной манерой смотреть на собеседника.

Мог бы быть в высшей степени своеобразной восточной красоткой, думаю я – и едва удерживаюсь от приступа истерического смеха.

– А я – я правда, я понимаю, – говорит Анну смущённо.

– Что понимаешь? – окликает Эткуру, подошедший сбоку. – Экхоу, Ник. Привет, Ник.

– Привет, Львёнок, – говорю я. Эткуру – некстати.

Старший посол хмур и зол. Его, впрочем, нормальное расположение духа в Кши-На – в той жуткой дыре, куда его явно сослали за какие-то тяжкие грехи. Его нормальная мина – презрительная гримаса, его нормальная поза – ладонь на эфесе. Очень ему тут плохо и не нравится.

Каждый раз при встрече задаюсь вопросом: умеет Эткуру ад Сонна улыбаться или нет. А улыбка его украсила бы – физиономия у него интересная. Почему-то напоминает мне египетские статуи юных фараонов – видимо, из-за длинных раскосых глаз, точной и мягкой линии скул, чувственных губ и слегка оттопыренных ушей. Шикарен, в общем; даже белый шрам, пересекающий тёмную щёку, его не портит. Чувствуется порода. Хотя, какая у них порода – все поголовно дети короля и плебеек!

Второй вопрос: глуп Эткуру или прикидывается. С одной стороны, он, вроде бы, абсолютно не умеет вести переговоры – никакой дипломат вообще. Чуть что – срывается на стук ботинком по трибуне. «Это – не будет. Лев сказал, так». Склонен давить, пока не хрустнет. Вдобавок, он хуже говорит на языке Кши-На, чем Анну. А с другой стороны… возможно, всё это южный способ демонстрировать непреклонность и силу… а у миссии есть какие-то цели, помимо декларируемого спасения двадцать шестого принца.

– Что ты говоришь ему? – спрашивает Эткуру меня. – Что он торчит здесь? Глядит на того Барсёнка, так? На Барсёнка Ча? Не может найти дело?

– Вам, наверное, скучно здесь? – отвечаю я вопросом на вопрос и улыбаюсь. – Здесь, в Кши-На, вам, Львятам – скучно, да?

Эткуру морщит нос.

– Нет. Не скучно, нет. Надоело, так. Глупо. Долго.

– Северяне не прислушиваются к твоим словам? – спрашиваю я сочувственно.

– Северяне придумывают много своих слов, – усмехается Эткуру. – Снежный Барс может говорить, говорить и говорить – а так ничего и не скажет.

– Тебе тоже непросто тут, Львёнок? – говорю я. – Тут, в чужой стране, среди чужих? Да?

Эткуру бросает на меня быстрый взгляд:

– Тоже чужой здесь? Ха, я вижу, ты чужой. Не такой, как северяне. Понимаешь больше. Откуда?

– Я тоже с севера, но не из Кши-На, – говорю я, чувствуя, как между мной и послом ломается лёд. – Я горец. Пришёл сюда издалека, после того, как мои родственники погибли. Умерли в мор.

– Ты ко двору здесь, – говорит Эткуру.

– Мне нравится разговаривать с людьми, – говорю я. – А люди любят, когда их слушают. Правда?

– А мне вот не нравится с ними разговаривать, – говорит Эткуру. – С язычниками. И я им не нравлюсь – но так и должно быть.

Я улыбаюсь.

– Послу полезно нравиться хозяевам, – говорю я. – Так проще получить то, что нужно стране посла. Как ты думаешь, это правильно?

Эткуру неожиданно ослепительно улыбается в ответ. У него обнаруживаются острые искорки в глазах, яркие зубы и ямочки на щеках. Первый вопрос снят.

– Пойдём отсюда, – говорит он мне. – Пойдём в наше… жильё. Выпьем вина.

Я киваю и отмечаю движением зрачков начало рекомендованной съёмки. Вот, далёкая родина, смотри! Это – лянчинцы, южные варвары! Вот – их упрямый посол, злыдень-Эткуру. И вот – мы идём бухать в флигель для гостей, в самое их логово, на территорию Лянчина. И Анну, явно обрадовавшись, что мы оставили его в покое, снова садится на подоконник – но это пока неважно.

* * *

Уже почти закончив с обедом – доедая кусок холодной свинины – Элсу услышал лёгкие шаги на лестнице. Он вытер жирные руки куском холста и встал, подойдя к решётке.

Зи-А. Вряд ли кто-нибудь ещё в такое время. И видеть Зи-А Элсу был рад. Вот так просто – рад. Причин много – и то, что Зи-А не солдат и быть солдатом не может, причина вовсе не главная.

Каморка на башне закрывалась одной только решёткой с таким расстоянием между прутьями, что Элсу и Зи-А легко могли просунуть между ними руки. Здесь, в бывшем караульном помещении со стрельчатым окном, в которое виднелся далёкий горизонт в синей дымке, Элсу чувствовал себя гораздо легче морально, чем в подвальном каземате, несмотря даже на холод – и он подозревал, что его переселили на башню не без участия Зи-А. И солдаты перестали брезгливо коситься на Элсу не без участия Зи-А. Странная правда.

В самом начале знакомства Элсу думал, что Зи-А ничего не понимает. Не понимает, что лянчинцы – враги северян. Не понимает, что сам не представляет для южной армии даже той минимальной ценности, какую имеет рабыня – в случае победы Зи-А просто прикололи бы, как ягнёнка, даже не взглянув на его милое бледное лицо; в худшем случае – прикололи бы… потом, разобравшись, что с ним не так. Да что там! Элсу казалось, что Зи-А не понимает даже, насколько он сам – неудача Творца, ошибка, которую из странных соображений не исправили.

И всё это оказалось заблуждением. Зи-А всё понимал и не был ошибкой. И за две луны плена Элсу сам начал понемногу понимать, что мир сложнее, чем казалось раньше, а ошибкой вполне может оказаться его собственный привычный взгляд и даже привычный взгляд братства вообще. Время от времени Элсу становилось до оторопи жутко от таких мыслей, но тогда надо было просто подумать о чём-нибудь другом.

Может, попросить Зи-А сыграть на флейте, которую он всегда носил в рукаве – завёрнутой в кусок шёлка, расписанного синими цветами. Обычно он не отказывался… Или Зи-А приносил горячий сосуд с длинным носиком и пару крохотных стеклянных чашек – тогда они пили здешний травник, сладковатый и терпкий, стоя по разные стороны решётки. Или Элсу учил Зи-А петь песни на языке Лянчина. Или Зи-А рассказывал истории… Младший сын коменданта крепости, калека отроду, знает крепость, как собственную комнату, ходит всюду – кто ему запретит? – и скрашивает пленнику жизнь… невозможная ситуация.

– Привет, Львёнок, – сказал Зи-А, подходя. Он рассеянно улыбался, как всегда, и, как всегда, его голубые глаза, прозрачные и пустые, остановились где-то в дальнем углу комнаты. – Ты слышишь запах снега? Сегодня пришла зима.

– Прости, я видел снегопад, – сказал Элсу и смутился, как всегда, говоря с Зи-А о зримом мире.

Зи-А чуть пожал плечами.

– Это ты – прости. Я иногда забываю. Я задумался. Хочешь печенья?

– Да, – Элсу коснулся решётки – и Зи-А тут же ткнул в его ладонь сверток, пахнущий сдобным тестом. – Знаешь, я иногда не понимаю… не понимаю, откуда ты знаешь, где мои руки. Ты же их не видишь…

Зи-А снова пожал плечами.

– Я сам не понимаю… во всяком случае, объяснить не могу. Ну это как… как жаровня. Ты же не можешь не знать, где она находится, правда?

Элсу развернул бумагу. Печенье выглядело замечательно – и он тут же откусил кусочек.

– Нравится? – весело спросил Зи-А.

– Да, роскошно… но я все равно не понял: я же не такой горячий, как печь!

– Но я же не такой деревянный, как некоторые! Мне хватает твоего тепла – тем более, мы близко стоим.

– А если далеко?

– Далеко – я слышу. Ты ведь не можешь не дышать – а пыхтишь, как запряжённый тяжеловоз.

Элсу усмехнулся, хотя слова Зи-А его вовсе не позабавили. Он всё-таки был не в силах себе представить, как Зи-А может жить. Как вообще можно жить, не видя?! Боец, потерявший глаза во время сражения, попросил бы себя добить; как отец мог оставить в живых младенца, который обречён жить без глаз?! И тем ужаснее и удивительнее был постоянный тон Зи-А – спокойный и весёлый, будто вечная беспросветная темнота, в которой он существует, совсем не ужасна…

– Я люблю зиму, – сказал Зи-А. – Мне очень нравится запах снега… и это ощущение, когда с мороза возвращаешься в тёплую комнату. Когда горят щёки – и становится радостно без всякой настоящей причины. Когда в жаровне трещит огонь, а за окном воет ледяной ветер – как-то особенно уютно, правда?

– Не люблю холод, – возразил Элсу. – Дыхание смерти этот твой ледяной ветер, так старики говорят… Хорошо ещё, что у вас тут не такая длинная и тёмная зима, как далеко на севере… Э, послушай, а по какому случаю такое печенье? – вдруг спохватился он. – Что вдруг?

– Это – подарок для меня, – сказал Зи-А с непонятным выражением лица. – А я хочу сделать подарок тебе. Мы скоро расстанемся.

– Ты уезжаешь? – с сожалением спросил Элсу. – Надолго?

– Это ты уезжаешь, – Зи-А легко дотронулся до его руки. – Государь прислал за тобой людей. Ты уезжаешь в Столицу – за тобой скоро приедут твои родственники и ты вернёшься домой. А я… – он выдержал многозначительную паузу и, не выдержав, счастливо улыбнулся и торжественно сообщил. – Я получил письмо от Официального Партнёра.

Здешний безумный обычай. Двое парней-ровесников искушают судьбу. И какой-то мерзавец вызвал на бой Зи-А! А этот дурачок – радуется!

– Зи-А, ты, наверное, с ума сошёл! – выпалил Элсу, совершенно забыв о себе и собственной судьбе. Он схватил северянина за руку и подтащил к себе, прижав к решётке. – Как ты собираешься с кем-то драться – ты слепой! Тебя просто убьют – и всё! Ты смерти ищешь?

– Не дёргай меня так, – преувеличенно возмутился Зи-А, отстраняясь. – Это было неожиданно, я колено ушиб, – и сбился с тона, рассмеявшись. – Видишь ли, Львёнок, ты напрасно думаешь, что я никогда ни с кем не рубился. Мои Братья и солдаты Отца…

– Они тебя жалеют! – выдохнул Элсу. – Они тебе подыгрывали! А этот гад – он не сможет тебя жалеть: кто даст тебе победить, это смешно!

– Я не слишком надеюсь на победу, – сказал Зи-А просто. – Но я страшно рад, что Юноша Эр-Нт из Семьи Тья – они живут в городе, его отец – Председатель Департамента Добродетели, так вот – что Эр-Нт вызвал меня на настоящий поединок.

– А если ему приказал отец? – Элсу сморщил нос.

– Нет! – Зи-А мотнул головой, и его бледные щёки вспыхнули. – Его отец не слишком одобряет нашу близость. Я слишком хорошо знаю Эр-Нта, хоть и не верил, что он мне Официально напишет. Это он сегодня привёз мне печенье. И мы утром… попробовали… – и хихикнул. – Не печенья, а спарринг – мы уже год не рубились.

Вкус печенья моментально стал отвратительным. Элсу положил свёрток на край стола и с трудом проглотил сладкую слюну.

– Ты что… – еле выговорил Элсу, – ты хочешь быть его рабыней?

– Если проиграю – буду его подругой, – сказал Зи-А. – Он не жалеет меня – я чувствую такие вещи. Ему нравится… что я готов драться всерьёз.

Элсу взмахнул рукой, намереваясь ткнуть Зи-А в плечо – но северянин подставил ладонь, быстро и чётко, как в бою.

– Я всё чувствую, – сказал Зи-А. – Я чувствую твои движения, я чувствую лицом движение воздуха. Не думай, что я беззащитный. Ты когда-нибудь видел, чтобы я спотыкался?

– Он может убить тебя случайно! – Элсу несло, он никак не мог успокоиться, чувствуя досаду, злость на неизвестного Эр-Нта и такой же мучительный страх за Зи-А, какой в день своего первого и последнего боя чувствовал за себя. – А если не убьёт – тогда… ты хоть знаешь, каково это? Какой это грязный ужас – переламываться?!

– Для настоящего бойца поражение – не повод для паники, – улыбнулся Зи-А. – И это вовсе не грязно – не грязнее, чем любой бой. И даст нам возможность уже никогда не разлучаться – что бы не говорили наши Старшие Родственники.

– Даст ему возможность смотреть на твои конвульсии? – спросил Элсу, содрогаясь.

Зи-А провёл пальцем по костяшкам его кулака, сжатого на пруте решётки.

– Разве ты стал бы так говорить о раненом друге? Разве это правильно?

– Зи-А, ты ещё ничего не знаешь о жизни – и ты слепой! С того момента, как у тебя выбили меч – ты не друг! Ты – никто. А этот гад – он врёт тебе! – сказал Элсу с горечью. – Он нашёл себе лёгкую добычу, как ты можешь не понимать?! Наверное, он рад, что ему придётся рубиться со слепым – ведь это всё равно, что поймать котёнка…

Оживление погасло на лице Зи-А, будто кто свечу задул.

– Если бы Эр-Нт считал меня слабаком, он побрезговал бы со мной драться, – сказал северянин глухо. – И уж во всяком случае, не написал бы мне такого письма… «Ты будешь слышать за двоих, я буду видеть за двоих»… и не приехал бы, чтобы прочесть его вслух. Ты несправедлив, Элсу.

– Просто – ты милый! – в отчаянии Элсу врезал кулаками по решётке. – И вместо того, чтобы дружить с тобой, твой Эр-Нт думает о тебе всякое разное! А ты – ты ведь его лица не видишь!

Зи-А неожиданно рассмеялся.

– Зато слышу его дыхание! Послушай, Элсу, я же не маленький ребёнок, я знаю, откуда женщины берутся – я даже знаю, откуда берутся дети… Знаешь, что я придумал? Я упрошу послов позволить тебе посмотреть на поединок. Не сбежишь же ты с крепостного двора – и потом, тебе уже ни к чему бежать: ты и так скоро поедешь домой. Хочешь взглянуть?

– Я хочу, – в волнении Элсу ухитрился пропустить мимо ушей большую часть сказанного. – Я хочу посмотреть на этого типа. Ты, Зи-А, был моим другом всё это время… если бы не ты, я всё это время не разговаривал бы ни с одной живой душой, тут – все враги мне… и я… мне тяжело думать, что с тобой могут поступить подло.

Зи-А улыбнулся и тряхнул головой, закинув за спину толстую косу удивительного цвета – тёмно-рыжую, как кора северных кедров.

– Не поступят – ну, ты же захочешь выйти отсюда в такой замечательный день! Мне не давали ключ от твоей… камеры… но сегодня всё уже решено, тебя всё равно выпустят. Жди, за тобой придут!

Элсу кивнул, сообразил, что Зи-А не видит его движений, и сказал: «Да, я жду» – Зи-У просиял и сбежал с лестницы. Элсу стоял у решётки, слушал его быстрые шаги – такие уверенные, будто его товарищ-северянин видел ступеньки – и пытался сладить с тревогой и болью в сердце.

Зи-А казался Элсу своего рода членом братства северян – если можно так говорить о язычниках, вовсе не состоящих друг с другом в родстве – с ним можно было общаться, не роняя себя. И этот слепой язычник, который приходил поболтать с врагом как с приятелем – он много стоил, но болтовня Зи-А о поединках казалась Элсу совершенно дикой; у него не выходили из головы образы собственных изменяющихся волчат, жалкие и ужасные – а Зи-А с наивной непринуждённостью болтал о метаморфозе, словно новое тело для него не более значимо, чем новая одежда. Зи-А не понимал! Он не представлял, на что идёт, соглашаясь рубиться со здоровым парнем! Зи-А не видел – и не мог себе представить, что его тело может превратиться в комок сплошной боли; он не видел – и не знал, что такое женщина, соблазнительная и ничтожная вещь мужчины…

И Элсу, оскорблённый и встревоженный за Зи-А, метался по камере, как пойманный лис по клетке, пока с лестницы не донеслись шаги и голоса. Элсу остановился у узкой бойницы, скрестив руки на груди и стал дожидаться гостей.

Гости Элсу удивили: с комендантом и парой примелькавшихся офицеров крепости пришёл О-Наю, который, насколько Элсу знал, покинул крепость через пару дней после стычки, но ещё удивительнее было то, что Зи-А держал маршала под руку.

– Привет, О-Наю, – сказал Элсу холодно.

– Тебе повезло, Львёнок, – отвечал маршал в том же презрительно-надменном тоне, каким разговаривал с Элсу и раньше. – Не думаю, чтобы ты имел какое-нибудь серьёзное значение для своей родни, но Лев, по-видимому, решил не допускать прецедента…

– Дорогой Дядюшка, – Зи-А тронул О-Наю за руку, – пожалуйста, я прошу вас – Элсу не виноват во всех бедах, которые творили южане с начала времён!

Комендант нахмурился и прикрыл ладонью глаза, но жестокое лицо маршала чуть оттаяло.

– Что ж смущаться, дорогой Господин О-Бри, – сказал он коменданту с тенью улыбки, – вы ведь и вправду приходитесь мне троюродным братом, а ваш Младший достаточно смел, чтобы быть достойным вашего рода… – и повернувшись к Элсу продолжал другим тоном. – Лошади готовы, но Младший О-Бри хочет создать другой прецедент – варвар, присутствующий при поединке. Ты будешь иметь возможность его поздравить… хотя я и сомневаюсь в благодетельности твоих благословений.

Поздравить, потрясённо подумал Элсу. Что за бред! С чем – поздравить?!

Комендант щёлкнул ключом в замке. Элсу вышел на лестницу с ощущением полной нереальности происходящего. Зи-А наполовину обнажил клинок великолепного меча – прямого, как носят северяне, той чудесной ковки, которая оставляет муаровые следы на металле.

– Элсу, дотронься до этого! – воскликнул он, сияя. – Это – подарок Дядюшки, молния – правда?!

О, демоны подземелий и водных бездн, подумал Элсу, ты ведь не видишь его! Жалость – такое подлое чувство, жалость – так отвратительно тебе и так унизительно тому, кого жалеешь! Элсу заставил себя стряхнуть жалость с души, спросил О-Наю:

– А мой меч вернёте? – и его голос прозвучал злее, чем хотелось.

– Нет, – ответил маршал брезгливо. – Его получат твои братья.

От унижения Элсу кинуло в жар.

– Хочешь показать языческой черни Львёнка без меча? – не выдержал он.

– Да, – бросил О-Наю кратко и насмешливо.

Зи-А тронул маршала за подбородок, повернув его лицо к себе – у коменданта на лбу выступили капли пота.

– Дорогой Дядюшка, – сказал Зи-А умоляюще, – я прошу вас позволить Элсу не чувствовать себя пленным хоть один только час! Он ведь не враг нам больше – к тому же я не верю, что он будет опасен для гарнизона крепости, – добавил Зи-А с лукавой улыбкой. – Вы были так великодушны к пограничникам – покажите же пример великодушия к побеждённым врагам, Дядюшка…

Элсу впервые увидел, как О-Наю смеётся.

– Жаль, что ваш Младший останется здесь, Господин О-Бри, – сказал он. – Этот маленький лис, умеющий поймать не только цыплёнка, но и воробья, мог бы делать политику при дворе. Отправьте вашего ординарца к моим людям – пусть пришлют меч Львёнка. Это может быть забавно.

– Благодарю, – сказал Элсу, имея в виду Зи-А, а не О-Наю.

Один из пограничников накинул Элсу на плечи полушубок:

– Сегодня началась зима, Львёнок – не окоченей… – и Элсу подумал, что надо было бы сбросить его с себя, но удержался.

О-Наю и его свита спустились по лестнице в кордегардию, и вышли через неё в крепостной двор. Элсу шёл за ними, а за ним, по пятам – рослый солдат – но этот докучный конвой воспринимался лишь краешком глаза и разума: Элсу отчаянно хотелось покинуть свою тюрьму, хотя бы под стражей.

В кордегардии и крепостном дворике было непривычно многолюдно. Снег сделал мир вокруг ослепительно чистым и нарядным, а поверх снега, на кронштейнах для факелов, висели ярко-красные фонарики. После казарменной затхлости особенно остро и сладко пахло зимней свежестью и пряным дымом с маленькой, вытащенной во двор жаровни.

Элсу увидел многих примелькавшихся пограничников, свободных от патрулирования на сегодня – с красными лентами в волосах или на поясе – и совершенно неожиданных в крепости штатских. Светловолосый парень в меховой безрукавке поверх странной здешней одежды, пивший с офицерами травник, стоя у лестницы на крепостную стену, просиял, сунул кому-то в руки свою чашку и заорал на весь двор:

– Привет, Медный Феникс!

– Привет, Южный Ветер! – закричал Зи-А, отпустил локоть маршала и побежал через двор. Солдаты расступались в стороны – и Зи-А ни разу не оступился, будто зрячий. Светловолосый дёрнулся к нему навстречу – и они схватились за руки в центре широкого круга, возникшего неожиданно и спонтанно – но на удивление чётко, будто зрители долго тренировались организовывать подходящее для поединка место.

– Почему «медный»? – спросил Зи-А, смеясь и морща нос. – Мне не нравится запах меди и вообще – это слишком мягкий металл…

– Мне будет тяжело тебе объяснить, – сказал светловолосый – очевидно, тот самый Эр-Нт, подумал Элсу с неприязнью. – Ты не понимаешь, что такое цвет… Но неважно. Всё равно я не стану больше тебя так называть. Осенний Клён – это тебе нравится больше?

– Да, – Зи-А кивнул. – Запах осенней листвы меня просто очаровывает. И я помню… кое-что… – добавил он, смеясь.

Они болтали, как старые и близкие друзья, а Элсу, оставшийся стоять шагах в пятнадцати, в стороне, прислушиваясь к этой болтовне, чувствовал тянущую тоску, почти боль, которую не мог себе объяснить. Будь у него малейшая возможность, Элсу вызвал бы Эр-Нта на поединок – не на северную непристойную игру, а на настоящий, на смертный бой. С другой стороны, он видел, как Зи-А разговаривает с этим убийцей… и противоречивые чувства сшибались в душе, разбиваясь на острые осколки…

– Привет, командир, – вдруг услышал Элсу совсем рядом.

Обращение на лянчинском обожгло его, как струя кипятка. Он вздрогнул и обернулся.

Голос был незнакомый – и внешность была незнакома. Незнакомая рабыня – и тут Элсу ощутил, как кровь прилила к щекам: нет, знакомая, даже слишком. Светлый шрам, рассекающий бровь. На тёмном, ярком, потрясающе красивом лице.

В сущности, ясно же – эти несчастные девки остались в крепости, они – солдатские шлюхи. Ясно и то, что метаморфоза могла бы оказаться эффектной: рабыни войны, принадлежи они кому-нибудь из порядочных людей, рожают хороших детей, рожают много и легко, в том и ценность рабынь войны. Но увидеть такое Элсу никак не ожидал.

За две прошедших луны волосы рабыни отросли – были собраны сзади в пучок и украшены алой лентой. Её уши прокололи, вставив подвески с ярко-оранжевыми, сладкими на вид, как ягоды, круглыми камешками. Ожерелье из таких же оранжевых шариков в два ряда охватывало её голую шею – а на её плечах лежала накидка из какого-то пушистого меха, мягко и легко подчеркнув совершенство нового тела. Но дикость зрелища заключалась не в этом – и даже не в длинном ноже в ножнах тиснёной кожи на бедре рабыни.

Дикость – и ужас – были в её взгляде. В том, как она подошла – посмела подойти – к мужчине, к Львёнку. В выражении лица – без страха, стыда, вины – одно лишь участие, в которое Элсу не поверил.

Раньше это был просто ординарец Кору, честная душа. А теперь – с этими блестящими глазами, с этой точёной шеей, дорисованной сладкими бусами до нечеловеческого совершенства, с этим платком оранжево-жёлтого шёлка, превратившим человеческую талию и бёдра во что-то цветочное, облачное или медовое, с грудью, укутанной пухом, как созревающий плод – лепестками, даже с этой светлой полоской шрама, рассекающей бровь – Кору стал гуо, чудовищно прекрасным, обольстительным и опасным созданием, демоном, обрезанным и взятым самим Владыкой Преисподней, а после выпущенным в мир на погибель несчастным человеческим существам… Девка так невероятно сильно отличалась от образа, который все эти две луны стоял у Элсу перед глазами, что он отшатнулся.

Видимо, ужас во взгляде Элсу привел рабыню в себя. Она смутилась, растерялась и опустила ресницы, став больше похожей на нормальную человеческую женщину – но всё равно казалась Элсу выходцем с того света.

– Прости, командир, – пробормотала она тише, отчего её голос перестал звучать так зачаровывающе. – Мне нельзя было приближаться к башне, а я давно хотела спросить… ты ведь в порядке? Я хочу сказать – голова не болит больше?

– Давно уже, – машинально ответил Элсу.

Рабыня подняла глаза и взглянула ему в лицо – робко, нежно и настолько желанно, что Элсу едва сдержал мгновенный порыв либо ударить её, либо сдёрнуть мех, открыв её шею и грудь совсем.

– Это хорошо, – сказала она с чуть заметной улыбкой, за которую им обоим определённо полагался ад. – Я всё время о тебе думаю. Жаль только… Наверное, хорошо, что Лев прислал за тобой людей, командир, но жаль, что мы больше не увидимся. Я всегда любила тебя.

– Что?! – прошептал Элсу, отступая на шаг.

– Любила, – кивнула рабыня, грустно улыбаясь. – Но мы ведь… ты знаешь, мы – рабы Истинного Пути, мы не смеем делать то, что хочется, мы боимся… если бы Закон разрешал нам вот так играть – как этим детям, как этому слепому мальчику… может, я рожала бы детей тебе… если бы ты захотел, если бы Творец разрешил… ты ведь тоже… тебе ведь нравилось общаться со мной, ты мне верил…

– Я бы тебя бил, – брякнул Элсу, пытаясь уместить услышанное в голове.

Рабыня улыбнулась так, что у него упало сердце.

– Может быть, не всегда?

– Ну что ты говоришь! – воскликнул Элсу в тоске. – Ты что, хотела бы, чтобы я тебя отлупил и обрезал? Действительно?! Вот хотела – на скачках, на собачьих боях, во время наших спаррингов – ты об этом думала?!

– Нет, – сказала рабыня, вздохнув и отводя глаза. – Тогда я была такая же дура, как и все. Я… я не знаю… я иногда всех ненавидела… и мне просто хотелось служить тебе… Но теперь – теперь я всё понимаю и знаю, как надо. Как сделать… красиво…

– Быть девкой?! – зло бросил Элсу и тут же пожалел об этом.

Рабыня пожала плечами.

– Лучше быть девкой на севере, чем рабыней на юге, – сказала она тоном, в котором Элсу вдруг узнал прежнего, спокойного и рассудительного Кору. – Знаешь, почему наши пленные не возвращаются домой?

– Да. Ты ж сама сказала…

– Знаешь, – продолжала рабыня, в которой Элсу всё больше и больше узнавал своего боевого друга, – я иногда ужасно боюсь за тебя. Тебя отвезут домой – и один Творец знает, что с тобой будет.

– Да. Северяне сделают всё возможное, чтобы меня опозорить.

– Нет, командир. Им и делать ничего не надо. Лев и твои братья всё сделают сами.

Между тем, Зи-А и его светловолосый друг начали поединок – и Элсу поразился тому, насколько это вдруг отошло на задний план.

Да, Зи-А выглядел не таким беспомощным, как можно было подумать – и Эр-Нт разговаривал с ним, то и дело бросал реплики, будто хотел таким образом чётче обозначить себя в тёмном мире Зи-А. Да, невероятное зрелище явно развлекало и восхищало пограничников, которые затаили дыхание, чтобы не мешать Зи-А слышать соперника. Да, пару раз он ухитрился парировать удары Эр-Нта очень эффектно. Да, с его лица так и не сходила та самая рассеянная улыбочка, что и всегда – только более напряжённая. Но всё это уже не имело отношения к Элсу.

Элсу вдруг понял, что самим согласием на бой Зи-А отдалился от него на другой край Вселенной. Что, как бы всё не сложилось, между ним и Зи-А ничего больше не будет. Что Эр-Нт для Зи-А – не угроза, не враг и даже не чужой. Что несчастный калека, в сущности, гораздо счастливее его самого – и смысл этих разговоров по вечерам сквозь решётку, этого травника, этих песен и этого отвратительного печенья под самый конец заключается именно в том, что Зи-А пожалел Львёнка. Сам он не нуждался в жалости.

Лучше быть слепым, чем одиноким.

А Элсу вдруг из ощущения одиночества, беспросветного, абсолютного одиночества, увидел своего верного, честного друга, способного простить нереально много – да пусть даже и ставшего рабыней, что с того?! Они оба оказались в плену – в грязи – обстоятельства и судьба сыграли против них, Творец отвернул лик – но если ты пал сам, зачем унижать другого падшего больнее, чем это сделала судьба? А если этот падший когда-то спас твою жизнь?

– Кору, – сказал Элсу, и голос сорвался, потому что горло перехватило. Он кашлянул и сказал снова. – Кору… я заберу тебя отсюда. Ты будешь только моей рабыней. Я постараюсь.

– Я уже не Кору, – сказала рабыня. – Северяне зовут меня Ласточка. И… ну ты же знаешь… сам говорил, командир… что со мной было.

– Знаешь, что… это не важно, совсем не важно. Мы с тобой… мы попали в беду, а остальное… а где Варсу, кстати? – вдруг вспомнил Элсу.

– Она теперь здесь не живёт, – сказала рабыня. – Она… тут говорят «вышла замуж». Она теперь рабыня одного здешнего, младшего офицера, живёт в доме его отца, в городе. Будет рожать ему детей. Этот офицер меня называет «сестрёнка», знаешь это слово? Хорошее слово…

Элсу покачал головой. Рабыня вздохнула. В этот момент Эр-Нт закончил поединок, выбив меч у Зи-А из рук. Все орали, кто-то поздравлял Эр-Нта, кто-то вопил, что на Зи-А смотрят Небеса, солдаты пили вино, девки зажигали фонарики, Эр-Нт унёс Зи-А в дом для офицеров, перекинув его через плечо, как правильный трофей, Зи-А, скорее, делал вид, чем отбивался всерьёз, а шикарный штатский в золотых галунах и полосах чёрного блестящего меха говорил коменданту:

– Вы знаете, Уважаемый Господин О-Бри, я, в сущности, был против брака сына с вашей дочерью – но сейчас ничего не могу сказать. Сильная, храбрая девочка… вопреки своей слепоте. Надеюсь, они будут счастливы, пошли Небо здоровья их детям…

– Вот забавно, – сказал Элсу рабыне. – Мы с ним дружили, это он убедил своё начальство позволить мне взглянуть на этот их праздник… и я его больше никогда не увижу. Даже не пришлось ничего сказать на прощанье… ну да это тоже неважно.

– Командир, – начала рабыня, но не успела больше ничего.

Высокий офицер из свиты О-Наю, простоявший рядом всё это время, как неподвижная и немая статуя, вдруг тряхнул Элсу за плечо:

– Львёнок, отдайте меч и следуйте за мной. Маршал торопится.

Элсу оглянулся и увидел крытую повозку, запряжённую парой обрезанных северных лошадей. Свита маршала стояла рядом, держа своих жеребцов под уздцы. Пограничник открыл дверцу повозки.

– Идите! – повторил офицер. – Уважаемый Господин Маршал слишком снисходителен. Вам позволили присутствовать на празднике – и теперь вы ждёте неизвестно чего… вас тащить волоком?

Элсу протянул рабыне руку – Кору на миг сжала её в ладонях и тут же отпустила. Её глаза блестели от слёз – и в этих слезах не было ровно ничего низкого. Элсу расстегнул пояс с мечом и сунул в руки офицеру:

– Хотел этого?! Хотел – так?! На, подавись.

Офицер взглянул гадливо:

– Отправляйтесь к повозке!

– Кору, я заберу тебя отсюда, – шепнул Элсу.

Рабыня обхватила себя руками и покачала головой:

– Я уже не Кору, командир…

– Ты – Ласточка, – через силу усмехнулся Элсу, и офицер, еле сдерживая раздражение, спросил:

– Вас вправду надо тащить?

Ординарец придержал О-Наю стремя. Пограничники открывали ворота. Элсу пошёл к повозке, как к адским вратам.

– Спаси тебя Творец, Командир! – крикнула Кору.

– Я заберу тебя отсюда, – прошептал Элсу, не надеясь, что она это услышит, понимая, что никогда этого не случится, осознав, что в какой-то давно промелькнувший миг жизни всё пошло не так – а теперь ничего не исправишь. Он подошёл к повозке и запрыгнул внутрь, где оказалась пара жёстких скамеек, а окошко было забрано тонкой решёткой. Следом за Элсу в повозку сел один из офицеров О-Наю; солдат на козлах свистнул лошадям.

Повозка тронула с места. Элсу забился в угол, поджав под себя ноги.

Всё было нестерпимо плохо – но Элсу решительно не мог себе представить, как изменить это положение вещей. Он просто не умел – и беспомощность становилась тупой болью внутри.