24 Р. Исаков. Ему не хватило времени

24

Р. Исаков. Ему не хватило времени

Промедление с легким делом превращает его в трудное,

промедление с трудным делом превращает его в невозможное

Д. Лоримед

С Радием Васильевичем я познакомился неожиданно и сразу коротко. Было это на юбилейных торжествах по случаю 100-летия Кронштадтского арсенала в 1977 году. Официальная часть мероприятия задерживалась: ждали сообщения из Москвы о награждении арсенала орденом Октябрьской революции. Начальник УПВ ВМФ контр-адмирал С. А. Бутов, недавно получивший это звание, неспешно принимал парад полка минеров, рубивших строевой шаг вместе со своим командиром В. А. Молчановым, вышедшим по этому историческому поводу из госпиталя. Гостей занимали экскурсиями по арсеналу и по городу. Те, кто с достопримечательностями был знаком, расположились в кабинете замполита. Здесь были Андрей Андреевич Хурденко, Валентин Михайлович Ковтун, Грант Мигранович Акопов, Валентин Кузьмич Гусаров, Радий Васильевич Исаков и другие. Почему-то вопрос коснулся Сталинградской битвы, то ли по случаю предстоящего 35-летия, то ли по случаю целесообразности восстановления названия города. Помню, мне показалось уместным вставить в общий разговор фразу о том, что в августе 1942 года я еще находился в Сталинграде, в Сарепте, и уходил вместе с матерью на последний эшелон, стоявший на пароме. Я не уточнил, что было мне всего пять лет и что мать тянула меня за руку по дощатому мостику, как мне показалось, до самой середины Волги.

— Вы были в Сарепте? В 1942? А на какой улице вы жили? — Радий Васильевич забросал меня вопросами. Мы отошли в сторонку.

— Название улицы не помню. Она упиралась в заводскую проходную. Часто ходил смотреть на портрет отца, висевший при входе. Помню серые трехэтажные дома с массивными балконами.

Мой ответ его удовлетворил.

— Мы с вами были соседями. Как вы там оказались?

— Опять же последним эшелоном из Ленинграда. Эвакуация с грузом Ижорского завода. В конце августа 1941 года. Так что мы жили там всего год.

— Я тоже недолго. В 42-м году в Сарепте я окончил среднюю школу, тоже был эвакуирован в это же время, а затем был призван в армию. Сначала нас увезли в тыл на учебу. Воевал я в противотанковой артиллерии. Первый Прибалтийский фронт.

Я, вероятно, не к месту стал вспоминать об ужасных августовских налетах фашистской авиации на Сарепту, про многочисленные жертвы среди соседей по дому; про запомнившийся отменный урожай арбузов; и про свое хобби — сбор разноцветных осколков рваного металла сразу после отбоя воздушной тревоги. Радий Васильевич меня не перебивал и, когда я закончил рассказ о своих боевых действиях, он продолжал:

— Да, было тогда жарковато. Но в боях пострашней, Я дошел до Кенигсберга. Там меня ранило. В 1945-м демобилизовался. Окончил «Баумана» и вот с 1951-го года я торпедист.

Я коротко поведал о своей торпедной жизни: Оружейка — флот — Академия — институт.

— А сейчас в каком отделе?

— Начальник отдела эксплуатации.

— Непростой отдел.

— Да. Стараниями разработчика.

— Что так?

Я коротко посетовал на проблемы, от которых НПО «Уран» постоянно уклонялся — телеуправление, кислородная торпеда, системы автоматического контроля, безводолазный подъем торпед, передвижные базы оружия. Когда еще представится возможность, не торопясь, доложить Генеральному директору НПО «Уран» обо всех тяжелых вопросах по торпедам без посредников? Он слушал, слушал, но потом резко возразил:

— Торпеды нужно заказывать в специализированном научно-производственном объединении, а не у частных лиц!

— Какие же частные лица? СКБ завода, институт автоматики.

— Ну вот с ними и имейте дело, если заказали у них. Чувствовалось, что он рассержен и нужно было срочно полировать ситуацию, но я этому еще не был обучен. Поэтому я упорно твердил, что от хороших идей нельзя отворачиваться только потому, что они чужие. Внезапно он согласился:

— Насчет кислородных торпед следует подумать.

Мы вернулись в общий разговор о срывающемся праздничном мероприятии. Потом было торжественное собрание, весть о награждении арсенала, горячие поздравления. Исаков поздравлял первым. Он стремительно подошел к трибуне, словно делал разбег перед прыжком, и начал с исторической роли арсенала в развитии минно-торпедного оружия в России. Его речь была правильной по всем канонам:

— Вместе с заводом Лесснера, ныне «Двигателем», Кронштадтский арсенал является родоначальником минно-торпедного производства в России… В торпедной мастерской арсенала трудились известные революционеры, сподвижники Ленина: Иван Бабушкин и Эйно Рахья… Свой вековой юбилей Вы встречаете в обстановке трудового и политического подъема, вызванных историческими решениями XXV съезда КПСС, подготовкой к 60-летию Великого Октября, досрочно и с высоким качеством выполняя производственные планы…

Завершив ритуальную часть, Радий Васильевич показал далее сидящим в зале, что не понаслышке знает об обстановке на арсенале: недостатке ремонтного фонда, низких расценках, отсутствии запасных частей. Он обещал содействие. Он знал, что и арсенал оказывает временами неоценимую помощь «Двигателю», выступая в роли цеха «для доделок» последних плановых торпед в конце месяца: на флот их отправлять еще нельзя, а выкатывать за ворота «Двигателя» необходимо. Зал аплодировал Генеральному директору научно-производственного объединения «Уран». При выходе из зала мы опять случайно оказались рядом.

— Заходи, земляк, если будут вопросы. Всегда приму тебя первым…

Мы не встречались три года. Наши пути пересеклись в июне 1980-го на Северном флоте. Мы жили в гостинице «Полярные зори» в номере «Люкс», взятом на троих из-за отсутствия свободных мест. Третьим был Грант Мигранович Акопов. Точнее, третьим был я, так как номер взяли Акопов с Исаковым. Я был на правах подселенца на огромный диван. Вообще-то, Акопова сопровождал Валентин Вязников, но как бывший северянин, он устроился у друзей. Прежде чем рассказывать о нашей работе, следует вспомнить события, заставившие срочно прибыть на флот целой комиссии. В начале 1980 года на Северном флоте было произведено пять практических стрельб торпедами калибра 65 см. Две в марте и три — в начале июня. Все они, за исключением одной, завершились неудачно. Торпеды тонули в районе точки залпа. Доклад о результатах стрельб за подписью командующего Северным флотом адмирала Чернавина лег на стол начальника Главного штаба ВМФ адмирала флота Егорова Г. И. Внимательно прочитав шифровку, адмирал флота вскипел: «Чем там занимаются в Управлении Противолодочного Вооружения?» Накладывая резолюцию, Григорий Михайлович не стал церемониться в выражениях…

Торпеда калибра 65 см предназначалась для атомоходов второго поколения. Получить высокие тактико-технические характеристики торпед в калибре 53 см в требуемые сроки не удавалось. Потому и решено было альтернативно разработать «толстую» торпеду. Всем казалось, что пара «керосин — перекись водорода» достаточно хорошо известна на флоте с 1957 года, и поэтому такая торпеда может быть быстро создана и успешно освоена. На Государственных испытаниях подводных лодок стрельба торпедами производилась на короткую дистанцию, поэтому особых замечаний не было. Стрельбы на полную дистанцию с больших глубин принесли же результат как гром среди ясного неба. Планируемые мероприятия по передаче технической документации на завод-изготовитель от НПО «Уран» и вопросов эксплуатации торпеды из отдела разработки Минно-торпедного института в отдел эксплуатации повисли в воздухе. Торпеда оказалась как бы без «хозяина». От нее все отвернулись.

Всю эту кухню отлично представлял начальник торпедного отдела УПВ ВМФ Грант Мигранович Акопов и был озабочен скорейшим решением вопроса. «Сейчас главное — провести показательные стрельбы, успокоить начальство и флот, а затем я капитально возьмусь за НПО „Уран“ и его руководство». Он был крайне недоволен практикой назначения и низкой эффективностью работы Главных конструкторов торпед в НПО «Уран». Им мог быть и начальник отдела, и ведущий инженер. Ни широких прав, ни жесткой ответственности, ни инициативы. Структура института «размывала» ответственность Главных конструкторов. Они складывали торпеды из кубиков, которые подкидывали специализированные отделы. Власть отделов и лабораторий абсолютна и единолична. Везде свои амбиции. Главному конструктору все навязывают, он ничего не выбирает. Попробуй, откажись от чего-нибудь. Все будет, как в Африке. Съедят. «Я выскажу ему все», — решил Акопов в вагоне поезда….

Когда суета после размещения в гостинице улеглась, Акопов обратился к Исакову…

— Я хочу о многом поговорить с тобой, Радий. Надеюсь, мой будущий заместитель тебе не помешает? Ему будет полезно послушать.

— Мой земляк? Как он может мне помешать, если мы с ним знакомы с 42-го года, — пошутил Исаков. Грант шутку не понял. От удивления у него открылся рот. Затем он решил, что ослышался и продолжил:

— Слушай, Радий, почему конструкторов пушек, пулеметов, автоматов знает вся страна, а конструкторов торпед — нет? Они не менее талантливы, но их закрывает плотный слой твоих бюрократов. Что-то не так в твоем королевстве. Ты что, завидуешь всем и поэтому не даешь им свободы? Вот взял ты с собой Глеба Портнова. Кто он у тебя? Начальник отдела? Главный конструктор? Если — да, то почему он бездействует? На нем и перспектива, и опытные разработки, когда же ему заниматься серией? Его никто не слушает. А тебя на все не хватает. У тебя, говорят, даже спрашивают, какой стол и стул куда поставить. Ты замкнул все на себя!

— Не утрируй. Конструкторов торпед знают специалисты. Этого достаточно. У нас много специфики, сам знаешь. Жесткие размерения, обводы, вес. Разве можно представить любое другое оружие так жестко привязанным к одному силуэту? У нас прорывы делает кто? Двигателисты и самонаведенцы. Автоматика и управление движением торпед исследованы вдоль и поперек, это я тебе гарантирую. Варьируй скорость движения, вес, положение центра тяжести.

— Если все так просто, откуда столько ошибок при подготовке торпед к испытаниям? А чуть что удастся, ты сразу телеграмму чуть ли не в ЦК — «впервые в мире торпеда шла на глубине 1000 метров»… или еще что…

— Грант, нет азартнее игры, чем стрельба торпедами. Когда все идет, все получается, хочется быстрей, быстрей, а здесь какая-нибудь мелочь…

— А почему телеуправлением не занимаешься?

— На телеуправление у меня своя точка зрения. Эффективность торпед от многого зависит. От характеристик носителя, самих торпед, средств противодействия, характеристик цели. У нас главное — скрытность. На пистолет и то ставят глушители. Зачем шумящей лодке телеуправление для шумящей торпеды? Разве что какому-нибудь идиоту доложить, что в ответ на происки империалистов мы тоже имеем телеуправление. Перешагивать через проблемы не стоит. Все задачи нужно решать последовательно.

— Ну и как же вы их решаете?

— А вы нам их ставите? Вам только давай скорость и дальность. А снижение шума — бесплатно? Поставил задачу — плати!. Как доходит дело до заключения договора, ваш финансист из штанов выпрыгивает, словно из своего кармана платит. Вы посмотрите, сколько денег идет ракетчикам.

— Если вам не резать, вы весь бюджет страны освоите. Ракетчики решают стратегические задачи.

— Создание торпед тоже должно быть приравнено к решению государственной задачи. За медные деньги всю жизнь хотите выйти в передовые. Поневоле скажешь, спасибо немцам. Обозначили прорыв в разработке перекисно-водородных торпед. Пришлось бы лет десять выбивать на это у вас деньги. И системам самонаведения у них научились. Так что нашим лучшим конструкторам торпед Шамарину, Матвееву, Кокрякову было с кого брать пример.

Брать лучшее у кого-то — не самое худшее качество человека. Вот мы, сколько вам твердим, сделать ввод данных в торпеде для лодок третьего поколения единым с ракетчиками. Нет, вы лепите свой, электромагнитный. Посмотрим, что будет, когда торпеда встретится с аппаратом. Хлебом клянусь, это будут ваши черные дни! Вспомнишь меня.

— Может быть, и вспомню, но у нас был хороший задел еще по подводной лодке 705-го проекта. Тогда прошел электроконтактный ввод. Пока я считаю, что у торпедистов должен быть свой разъем. У нас в стране если что-то на двоих, значит общее, значит ничье. Придут ракетчики, заберутся в распределительный щит, будут паять, лудить-мудить, потом мы. Ответственность пропадет. Не разберемся. Мы с тобой. Грант, живем в стране, в которой все лучшее делается по авралу, а все, что делается по плану, постоянно дорабатывается до второго пришествия.

— Ты, Радий, живешь как у Христа за пазухой. В доброй стране. Всех вас, промышленников, испортил ЦК. Как только вас прижмешь, вы — бегом в ЦК: у нас пролетариат, премии, зарплаты… Но учти, когда дело коснется большой политики — тебя сомнут. Я имею в виду и толстую торпеду и ввод данных. Ваш министр сотрет тебя в порошок, если вопрос коснется боеготовности флота или сроков сдачи ракетных лодок. Ты вспомни, почему родилась толстая торпеда? Потому что другого ничего предложить не могли. Да и сейчас, что у вас по тепловой энергетике?

— Сейчас нужно подключение мощных научных сил, Академии наук, а мы промышляем на уровне вузовской науки.

— Мало для вас сделано? Ты уже семь лет руководишь научно-производственным объединением. Разве просто было ЦНИИ «Гидроприбор» отдать завод «Двигатель», производящий торпеды флоту, исключительно ради расширения вашего опытного производства? Это директор завода Корсаков Георгий Пименович оказался столь покладистым, с Георгием Денисовичем Картажовым было бы посложнее… Что мы имеем? Завод теряет свое лицо, но вы лучше не становитесь. Поэтому и сидим здесь, в Мурманске в переполненной гостинице.

— Ты не прав. Грант. Семь лет для становления научно-производственного объединения — срок не велик. Ему нужен авторитет, награды и известность. Вот скажи, разве плохо было бы, если бы это НПО «Уран» возглавлял академик Исаков?

К такому повороту разговора Грант не был готов. Совершенно. Он замолчал, не зная, подтвердить или отказать Радию Васильевичу, словно от его решения зависело все. Затем неуверенно пожал плечами:

— Если бы разница была только в этом, то лучше бы не было. Теперь молчал Исаков. Затем продолжил:

— Ты хоть честен. Мне начальник Главка Марат Левченко говорит, что он двумя руками за, но, мол, военные не пропустят. Бутов тоже честен. Он мне сказал: «Зачем Марату академик? Он не любит споров. Как старый гасконец, он только себя считает наиглавнейшим авторитетом». Но о своей позиции — ни слова. Вы, наверное, считаете меня не достойным. Мало вы знаете академиков.

— Я бы всем вам присвоил звание академиков, только бы вы делали нам хорошие торпеды. А ты отмахиваешься от работ, по которым вам не светит ни наград, ни премий, но очень нужных флоту, Где передвижные базы приготовления мин и торпед? Где системы автоматического контроля параметров торпед? Мы ищем подрядчиков для этих работ среди учреждений, не имеющих отношения к оружию, так от вас даже исходных данных не выбьешь. О чем ты говоришь? Вряд ли мы будем поддерживать тебя. Ты, говорят, у себя в НПО лозунг провозгласил, мол, дадим флоту то, что ему нужно, а не то, что он хочет. Потом с тобой не справишься…

Разговор продолжался долго; он то затихал, то снова звучали резкие ноты. Я не вмешивался в диалог — зачем мне повторяться? Акопов все знал, новых вопросов я бы не поставил. Исаков напирал на слабое финансирование, Акопов подсчитывал, сколько денег он получают от авиации за те же идеи, что «продавали» флоту, сколько переплачивают другим организациям вместо того, чтобы решать эти вопросы у себя.

— Это общепринятая практика. Ты имеешь в виду цифровые автоматы? Пусть делает Киев.

— А что вы будете делать? За что вы будете отвечать?

Грант замолчал. Затем, не глядя на Исакова, пошел в другую комнату: «На сегодня хватит. Спать». Но еще долго доносился до меня их говор.

С утра комиссия собралась в помещении клуба части. Наибольшая делегация от НПО «Уран»: Портнов Г. И., Лаврищев Б. И., Тютин Л. М., Хейфец А. Ш., Шемякин О. М., Резников СВ. От завода-изготовителя: Котькин П. Н., Беляев А. В., Чаленко А. Н. От военных представителей: Березин В. И., Колядин П. К., Чабоненко О. А., Рябинин И. К. Офицеры МТУ и арсенала: Спехов А. С., Пономарев В. А., Гостев Ю. А., Терехов В. С. Настроение у всех было невозмутимым, так как никто не причислял себя к числу виновников создавшегося положения. Сначала прослушивали записи шумов ранее выстреленных торпед. В качестве анализаторов — собственные уши и голова, поэтому сколько человек, столько и мнений. Чтобы не навязывать друг другу своих соображений, договорились писать заключение на записке и бросать ее в шапку. Я тогда записал: «Разнос турбины. Разрушение редуктора». Разработчики же торпеды услышали, естественно, работу системы сброса балласта, изготовителям чудился переход работы двигательной установки на холостой ход, флотские специалисты слышали скрежет металла. Короче, компромисс исключался. Хотя и председательствовал старший военпред завода Володя Березин, Акопов вдруг неожиданно с места предложил высказать свое отношение к торпеде флотским специалистам:

— Не нужно длинных речей с преамбулой и заключением. Два-три предложения по существу. Пусть присутствующие здесь директор НПО «Уран» и заместитель директора завода — изготовителя послушают.

Леса рук не было. Короткая заминка, но вскоре желающие высказаться нашлись. Как самый молодой, начал Володя Терехов — производственный мастер с базы оружия:

— Товарищ капитан 1-го ранга! На торпеде должна быть система ускоренного сброса энергокомпонентов. В любой точке дистанции практическая торпеда должна всплывать.

— Нужно сократить число «стоповых» команд. Для полигона это, может быть, и нужно, а в море необязательно. Чтобы меньше было разговоров о самосрабатывании «стоповых» датчиков, — поддержал Саша Спехов. Подключились и представители завода:

— Разработчику нужно повысить надежность клапана включения воды. Изменить конструкцию двухкомпонентного насоса…

Последовали контрудары и со стороны проектировщиков. Сначала в адрес флота:

— Надо посмотреть организацию заправки торпед энергокомпонентами, каковы воздушные подушки в заправочных емкостях. — Потом в адрес завода: Нечего без согласования с нами изменять материал…

Все смешалось в «доме Облонских». Акопов сел за стол председательствующего, отпустив в «массы» обрадовавшегося Березина, авторитета которого не хватало для управления возникающей дискуссией. Грант Мигранович успокоил народ и пригласил на трибуну Павла Николаевича Котькина:

— Пусть сначала заместитель директора завода-изготовителя внесет нам некоторую ясность. Каково ваше заключение по результатам прослушивания шумов торпед?

— Я, Грант Мигранович, не специалист по этим вопросам, но думаю, что в торпеде что-то ломалось…

— А на стенде у вас на тормозных испытаниях было что-то подобное?

— Бывало. Раньше. Мы с КБ произвели расчеты. Нагрузки оказались завышенными. Согласовали с институтом новые параметры. Сейчас отказов нет.

— Так, может быть, первоначально были заложены правильные нагрузки. А материал по сертификату проверялся?

— Проверялся, там тоже не все в порядке, — это вмешался Тютин Леонид Михайлович, разработчик.

— Что именно? — вцепился Акопов. Котькин уходил в сторону.

— Не помню деталей. Надо смотреть на заводе. Мне, все-таки кажется, что в торпеде действительно много «стоповых» команд: от подвсплытия, падения скорости, уклонения от курса, переуглубления, повышенной вибрации — всего не перечислишь. Датчики могут и самосрабатывать. А в начале дистанции это означает, что торпеда потонет, — это уже почти примирение с разработчиком.

— Я не понял претензий к флоту в части заправки торпед. Претензии надуманны, — отрезал Олег Чабоненко, военпред с завода, — кто сомневается, дадим мензурки, пусть контролируют заливку. Ведь заливаем целую тонну.

Дискуссия продолжалась часа четыре, то затихая, то накаляясь. Исаков с Портновым почти не принимали в ней участия. Борьбу вели узкие специалисты. Только в конце споров Глеб Иванович отвел меня в сторону и сказал:

— Я согласен с тем, что ты написал в записке по результатам прослушивания шумов торпед. Прошу, возьми на себя роль председателя комиссии по работе с торпедой на полигоне. Здесь мы никаких стрельб проводить не будем. Не готовы. Чтобы избегать ненужных взаимных нападок, нужен нейтральный руководитель.

— Глеб Иванович, я всю жизнь занимаюсь какими-то доработками. Надоело. Спасибо за доверие. У нас есть целый отдел. Там одни доктора и профессора. Премии и награды они уже получили. Пусть доделывают сами.

— Я прошу тебя, я выделю лучших специалистов: Лаврищева, Тютина, Хейфеца, Шемякина.

— Нет.

Однако присоединившийся к нам Валентин Вязников сказал Портнову:

— Мы его уломаем. Путь в УПВ у него будет через полигон. Не иначе.

И непонятно было — серьезно говорит об этом Валентин или шутит…

Вечером в номере гостиницы дискуссия продолжилась. Были приглашены Глеб Иванович Портнов, Валентин Вязников. Начал ее теперь Исаков.

— Грант, я не стал на совещании высказывать свое отношение к создавшемуся положению. А сейчас скажу. Торпеда действительно требует доработки, но не в таком объеме, до которого вы там договорились. Тепловой процесс «керосин — перекись водорода» освоен с 50-х годов. Проанализируем. Подправим. Но вы требуете практически новый образец, специально предназначенный для практических стрельб. Контрольные стрельбы торпедами нужны, но флоту давно пора переходить на другую организацию подготовки. Стреляйте сколько угодно, но без выпуска торпед. Документируйте информацию о цели, выработанные данные стрельбы, маневрирование. Тренируйтесь в атаках, а торпедами стреляйте в полигонных условиях, чтобы их можно было в любом случае поднять, проанализировать…

— Не учи ученого. Боевыми торпедами мы стреляем, и ваше счастье, что по ним замечаний нет. В торпедной атаке участвует весь экипаж, а ты хочешь, чтобы во время атаки в первом отсеке проводили самодеятельность? Если бы с вашими торпедами не нужно было производить никаких действий — мы согласны. А у вас то «пузыри» считай, то клапан открой, другой закрой, что-то послушай, что-то запиши…

— А вы нам в ТЗ пишете об этом?

— Пишем, да вы не принимаете! Вот по новой торпеде ДСТ на однокомпонентном топливе удалось записать….

— Да вы все от этой торпеды и откажетесь. Уже ворчите, что топливо ядовито, следность обнаружил и… Вслед за УМГТ–1, УСЭТ–80 торпеда ДСТ является торпедой третьего поколения. Вот на ней бы сейчас сосредоточить внимание, ускорить испытания.

— Ну и ускоряйте. Кто вам мешает?

— Главк видит, что Вы в ней не очень заинтересованы, и тоже тормозит производство опытных образцов. Все в мире взаимосвязано, особенно, когда вопрос касается денег. Так что на третье поколение лодок тоже скорее всего пойдет эта перекисная «толстушка».

— Ладно, Радий, подведем итоги. Сейчас стрелять нельзя. Я немного погорячился, вернее не я, а Бутов. Считал, что главное — человеческий фактор. Теперь так не считаю. Приемка приостановлена. Комиссия продолжит работу на полигоне. Работу возглавит мой будущий заместитель, — Грант посмотрел на меня, и мне стало ясно, что это решение окончательное. Я посмотрел на Портнова, Вязникова. «С их подачи», — пронеслось у меня в голове. «Есть!»

— Проанализировать вновь все результаты стрельб. И не с точки зрения, приемный или неприемный выстрел, а жестко — торпеда работоспособна или нет. Изготовитель и разработчик о чем-то договаривались, военпреды проспали. Наведешь порядок. Срок — два месяца. Я прошу выделить ему лучших специалистов.

— Не волнуйся, — обратился ко мне Исаков, — главная твоя задача — стоять над схваткой и последовательно устранять замечания, высказанные со стороны завода и с нашей. Железной рукой. От меня поедет Портнов.

— Я не могу. Там высокогорье. Сердце побаливает. Я прошу вас отпустить меня завтра. Я хочу в Ленинград.

— Скорее всего мы завтра все разъедемся.

— Вопрос с отъездом нужно согласовать с Емелиным, — Грант прервал Портнова, — он должен сейчас подойти.

Емелин оказался легким на помине. Стук в дверь — и он вошел в номер. Поздоровался. Поставил на стол бутылку коньяка. Осмотрел компанию.

— Не рассчитывал застать столько специалистов. Ну, для знакомства хватит. Хочу вас сразу огорчить. Флот на ближайшее время стрельбы толстой торпедой не может обеспечить. Не раньше, чем через пару месяцев… Приехали вы очень неожиданно. Бутову нужно было предварительно созвониться со мной, определить сроки. Вы нагрянули как снег на голову. Мы вас еле разместили.

Весть о переносе стрельб никого не огорчила. Скорее наоборот. От комиссии требовался всего-навсего доклад с согласием на предложение флота о переносе работ по торпедам на два месяца. Поговорили о флотских хлопотах, погоде, выпили коньяк.

На следующий день комиссия собралась для написания короткого доклада, оформления командировочных предписаний. К обеду работу закончили. Акопов вдруг обратился ко всем:

— Послушайте, а где Исаков, где Портнов? Утром вместе выходили из гостиницы.

И словно ответом на вопрос, дверь медленно открылась, вошел бледный Радий Васильевич, ни к кому не обращаясь, он тихо сказал:

— Глеб Иванович скончался. Сердце не выдержало… Воцарилась мертвая тишина. Затем ее разорвали отчаянные вопросы: «Как? Где? Когда?»

— В автобусе. Я провожал его на самолет. Не хотели просить у Емелина машину. На флоте, как всегда, с ними проблема. Он плохо себя почувствовал и попросил отпустить его в Ленинград. Я решил проводить. Но до аэропорта не довез. В автобусе давка, мы стояли на задней площадке. Он и умер, сжатый со всех сторон. Сейчас тело в морге. Я заказал цинковый гроб. Завтра отправим его самолетом. Я прошу вас, Борис Ильич, — обратился он к Лаврищеву, — заняться этим вопросом.

На следующий день комиссия в полном составе прощалась с Глебом Ивановичем. Речей не было. Но внутренние монологи были. Вот Тютин с Лаврищевым, смахивая слезы, обещают заставить эту торпеду «ходить». Петр Колядин подошел ко мне: «Не волнуйся, Герман, мы все, вся военная приемка поможем тебе на полигоне. Я лично приеду». Я кивнул ему с благодарностью и корил себя: «Зря я вчера упирался как бык в забор. Нужно было помягче говорить с Глебом». В стороне Радий Васильвич говорил Акопову: «Слушай. Грант, ты знаешь, на флоте я бываю редко. Чаще на полигонах, в Феодосии, в Пржевальске. Здесь как на фронте. Внутреннее напряжение даже в отсутствие практических стрельб. И даже вот настоящие потери. Глеб переживал за торпеду. А ты мне вчера говорил о Главных конструкторах, что неправильно назначаю, еще что-то о патриотизме. Все-таки крупных ошибок в назначении я не допускаю, вероятно, раз они так радеют за дело?» Грант промолчал.

Вечером Акопов последний раз собрал комиссию и повторил:

— Работа только начинается. На полигоне. Возглавит работу мой личный представитель — капитан 1-го ранга Лебедев Герман Александрович. Таких полномочий, какие будут у него, я никому никогда не давал. Будет подписан специальный приказ Бутова по составу комиссии. Заместителями Лебедева, я думаю, будут Котькин Павел Николаевич и Колядин Петр Кузьмич. Они и сидели все время рядом. Работу на полигоне начать через трое суток…

Тогда двух месяцев хватило. В августе на Северном флоте было испытано пять доработанных торпед 65–76 с больших глубин на полную дальность. Все они прошли без замечаний. На стрельбы приехал Исаков. Крутой поворот к флоту им был сделан.

Через год мы встретились на очередном аврале. На том, который предсказал Акопов. Ввод данных стрельбы на головной подводной лодке третьего поколения в универсальные торпеды УСЭТ–80 с требуемой надежностью не обеспечивался, что вскрылось на заводских испытаниях. Цифровой автомат торпеды не разбирал, что в него «сыпали» перед выстрелом. Как тогда шутил Юра Митяков, представитель Минно-торпедного института, специалист по системам предстартовой подготовки подводного оружия: «Мы ей про Манчестер, а она нам про Ливерпуль». Но было не до шуток, положение стало критическим. Оркестры заучивали бравурные марши, спичрайтеры оттачивали непреклонные фразы в речь угасающему вождю, на тужурках и пиджаках подыскивались свободные места для наград. Исакову дали месяц сроку. Либо — либо. Оказалось, что за месяц можно сделать то, над чем бесплодно суетились годы. Дамоклов меч не обрушился.

Ввод данных стал единым для ракетчиков и торпедистов. Но на сей раз с сердцем было плохо у Радия Васильевича. Его ближнее окружение — настоящие асы, сделали, казалось, невозможное. И это что-то перевернуло в Исакове. А впереди были лодки третьего поколения с торпедными аппаратами калибра 65 см. Тогда-то Исаков лично занялся контролем за ходом разработки торпеды ДСТ на замену перекисно-водородной «толстушки». Главным конструктором торпеды ДСТ он назначил Леонида Михайловича Жукова, молодого, но опытного двигателиста. Основной проблемой было изготовление материальной части, основным препятствием — Главк. Но мы забежали вперед…

С моим переводом в Москву заместителем к Акопову в 1981 году встречи с Радием Васильевичем стали почти регулярными. Его частенько приглашали в Главк то на согласование тематического плана института, то на согласование с УПВ рассмотрения хода работ по какой-либо теме. Иногда он наведывался к нам с просьбой о переносе сроков выполнения НИР или ОКР. Обычно он приезжал утренней «Красной стрелой» и частенько выглядел уставшим и невыспавшимся. Это означало, что ночь напролет в поезде состоялось состязание двух «акынов» — Радия Васильевича и главного технолога НПО Александра Алексеевича Зыкова на темы Александра Сергеевича Пушкина или Сергея Есенина. Они брали купе СВ и не могли просидеть молча больше одной минуты. Если один начинал чтение наизусть «Евгения Онегина», второй внимательно отслеживал правильность изложения и, заметив меленькую неточность, всеми подручными средствами закрывал рот говорящему, чтобы уже самому продолжить чтение. Теперь проигравший начинал внимательно контролировать лидера — и так до утра. Они оба любили Пушкина, и у них у обоих была феноменальная память. Исаков знал по имени-отчеству почти всех сотрудников института, их семейное положение и тайны.

Посещение Главка, как правило, не поднимало у Исакова настроения, как, впрочем, и визиты комиссий Главка в НПО. Он мне говорил такие вещи, которые приводили меня в шок: «Ты знаешь, во что нам обходятся эти визиты? Гостиница, холодильник, белые рубашки, театры, обратные билеты. Впрочем, это стало системой почти у всех. Вот почему я добиваюсь „академика“. Я бы тогда дал этому отпор». Я согласно кивал головой, хотя не думал, что Главку академик будет не по зубам. Корпорация бюрократов казалась всесильной…

НПО «Уран» и его директор набирали очки. В 1981 году за разработку торпеды — боевой части противолодочных ракет Исакову присудили Ленинскую премию. В июне 1982 года Президиум Верховного Совета СССР за большие заслуги в создании новой техники наградил НПО «Уран» орденом Октябрьской революции. Успехи были.

Приняты на вооружение универсальная самонаводящаяся электрическая торпеда, ряд минных комплексов, искателей мин. Как специалист по системам управления движением торпед и боевых частей минных и ракетных комплексов, Исаков существенно продвигал вопрос оценки эффективности оружия по-новому, с учетом характеристик носителя оружия, самого оружия, средств противодействия, характеристик цели. Стали широко применяться и совершенствоваться методы физико-математического моделирования и натурных испытаний оружия.

Технологический процесс изготовления торпед начал претерпевать революционные изменения. От сплошной пристрелки торпед на полигонах стали переходить к процентной или просто к защите партии торпед одним-двумя выстрелами. Здесь, правда, пожелания опережали возможности — изготовление необходимого стендового оборудования задерживалось. Флот применил прессинг — массовую рекламационную работу.

Начался нормальный диалектический процесс внедрения новой технологии. Не все революционные предложения Исакова принимались безоговорочно. Иногда он забегал вперед. Идея опережала «металлическую» реализацию. Но спорить с ним было интересно. Он всегда по-новому смотрел, казалось, на очевидные вещи. Конечно, он хотел быть монополистом и понемногу возвращал «области», ранее отданные без боя другим институтам: телеуправление, системы автоматического контроля, цифровые автоматы и так далее. Кажется, с его легкой руки был запущен в обиход термин «локальные акустические неоднородности», — ЛАН, — так стали называть мистические объемы воды в море, дающие эхо-сигнал, как от реальных целей — подводных лодок. Наличие их было подтверждено многочисленными батисферными исследованиями, после чего эти объемы получили более прозаическое название: ХЗЧ — «хрен знает что».

— Это наши акустические «ангелы». Слышал о радиолокационных ангелах?

— Немного.

— Радиолокационщики зовут свои помехи призраками или ангелами. Только им проще от них избавиться. У них — москиты, у нас — планктон, у них — птицы, у нас — рыбы, у них — подстилающая поверхность, у нас — дно. Но у них статистическая обработка сигналов, так как их тысячи, а у нас нужно рассматривать под микроскопом каждый сигнал — их несколько десятков в лучшем случае. Зря вы нам пишете в технических заданиях вероятность поражения целей для одиночной противолодочной торпеды. Можно подумать, что за боевой поход наша лодка будет иметь столько же с ней встреч, сколько с транспортами. Обнаружил подводную лодку противника — стреляй до уничтожения. А чему вы учите? Нужно отрабатывать многоторпедные залпы. Стрельбы по реальным целям одиночными практическими торпедами нужно прекратить. Вы учите командиров только тому, чтобы он не потерял торпеду. Это нам может обойтись дорого.

Последний раз мы с ним виделись осенью 1982-го года. Он решил съездить в Алма-Ату подтолкнуть изготовление торпед ДСТ, Позвонил Акопову: «Грант, я лечу в Алма-Ату. Отпусти со мной своего заместителя». Акопов сначала отказывал, ссылаясь на нашу занятость, потом, прикрыв телефонную трубку рукой, спросил меня, не смогу ли я слетать с Исаковым в Алма-Ату. Я кивнул головой, и мы с ним тут же договорились о дате вылета и рейсе. «Чего это он собрался в Алма-Ату? Ему нужно бы в Феодосию лететь. Бороться с ЛАНами»…

Мы встретились в аэропорту. Мне показалось, что он бы чем-то озабочен. Мы обменялись мнением о погоде и других, независящих от нас вещах. Стояла осень. Кругом лотки с фруктами, арбузами. Вдруг он совершенно неожиданно спросил меня:

— А тогда в Сарепте был действительно хороший урожай арбузов… Почему ты это запомнил?

— Выезжали как-то на полуторке на бахчу. Несколько семей из числа эвакуированных. С детьми. Загрузили полмашины. А потом налет. Несколько немецких самолетов прочесали нас из пулеметов. Тогда убило нашего соседа. Летчика запомнил. Грозил нам кулаком. Поэтому и про арбузы помню. Много их было.

Он ничего не сказал. Промолчал. Но своим рассказом я ему тоже что-то напомнил, и он надолго замкнулся в себе…

— В Алма-Ате займемся состоянием изготовления материальной части торпеды ДСТ. Скоро Государственные испытания на флоте, а там еще и конь не валялся. Все против этой торпеды. Главк — потому, что необычная технология. Ваш институт не видит профита. Скорость и дальность не увеличиваются. Топливо ядовито. Американцы его ампулизируют, и ничего. Зато торпеды пожаровзрывобезопасны. Вот мы и щиплем друг друга на потеху вашего руководства.

— Я за торпеду ДСТ двумя руками, но мои руки пока мало что значат. У торпеды и шумность меньше.

— Шумность действительно меньше, но следность обнаружилась. Американцы не дурнее нас. У нас, у русских, две крайности — либо авось пронесет, либо наоборот — чтобы был, фигурально выражаясь, и швец и жнец, и на дуде игрец…

Нас разместили в заводской гостинице, и после краткого отдыха мы провели организационное совещание… Ужинали мы вдвоем в его номере. Там был накрыт небольшой стол. Должны были подойти гости, но мы, проголодавшись, решили их не ждать и немного перекусить. Внезапно в номер шумно вошла особа в возрасте. Высокая и стройная. Она тепло поздоровалась с Исаковым, мимоходом кивнула мне. Села за стол и жадно закурила сигарету, подвинув к себе массивную как кирпич, стеклянную пепельницу. Они тихо повели разговор. Вдруг после чего-то сказанного шепотом Исаковым, особа резко вскочила, схватила пепельницу и в каком-то отчаянии запустила ею в открытое окно. Зная, что окно расположено над входом в гостиницу, я метнулся посмотреть, не влепила ли она пепельницу кому-нибудь в голову. Слава Богу — никого. Я, как мог, укоризненно посмотрел на эксцентричную даму, но они с Радием не обращали на меня никакого внимания. Мне оставалось потихоньку уйти…

Мы осмотрели все участки, на которых изготовлялись узлы и детали торпед. Мне стало предельно ясно, почему Главк против ДСТ. По своим характеристикам она была на уровне 65–76, а мороки с изготовлением не оберешься: много деталей из титана. Отливать детали из бронзы проще, чем грызть титан. А ампулизация топлива — это прямое участие в эксплуатации торпед. Зачем Главку эта головная боль? Но Исаков был непреклонен: «ДСТ будет на третьем поколении. Тянуть туда 65–76 нельзя. Но вы должны мне помочь. Хотя у вас тоже нет единства. Второй раз мне не хотелось бы побывать в той мясорубке, что была с УСЭТ–80». Решив все возможные вопросы, мы через пару дней вернулись в Москву. Попрощались в аэропорту. Исаков торопился в Ленинград…

Спустя некоторое время Радий Васильевич Исаков умер. Я часто вспоминаю его и причины его странного поведения в Алма-Ате тогда в 1982 году. Он, скорее всего, искал встречи с этой женщиной. Имени ее я не знаю. Вероятно, он сказал ей о своей смертельной болезни. Тогда понятна и извинительна ее неожиданная реакция. Они, возможно, были близки в молодости. И я тоже был вроде, как из его юности. Мне иногда кажется, что Радий Васильевич к тому времени в мыслях уже завершал свой круговой жизненный путь. В конце жизни, надо полагать, всех нас потянет к прошлому, в юность, в детство. В нашем круговом мысленном маршруте по жизни есть что-то мистическое от объективности вращающегося мира, в котором мы живем, и поэтому мы не можем быть свободными от него даже в мыслях.

Смерть Исакова Р. В. для меня была неожиданной. Я знал, что он часто болел, но не догадывался, что болезнь эта — лейкемия, а она смертельна. Время от времени Радий Васильевич ложился для прохождения курса лечения в Военно-Медицинскую академию. Поэтому он и торопился в Ленинград. На сей раз он лег в Академию, как оказалось, в последний раз.

За несколько дней до смерти Радий Васильевич пригласил к себе Радомира Тихомирова:

— Надо, Радомир, через твоих знакомых физиков разузнать, действительно ли изобретен метод восстановления крови при лейкемии. Вот видишь, в процессе переливания мне крови используется метод ее ультрафиолетового облучения. С этим оптическим методом все ясно — это не кардинальный способ, ибо очистка происходит, скажем так, на молекулярном уровне. А вот утром посетившие меня профессора Академии говорят, что за рубежом для контроля очистки используется метод Ядерного Магнитного Резонанса. А в этом случае процессы идут уже на атомном уровне, и от этого эффект может быть другой. Найди спецов, поизучай с ними. Как только выйду на работу, сразу все обсудим и, если ЯМР действительно работает для этих целей, тогда откроем у нас специализированную лабораторию вместе с Академией. Для военных это тоже актуально. Но я видел здесь в клинике детей с диагнозом «лейкемия». Можешь представить, как я устал от этих переливаний, а у детей все еще впереди…

Затем при встречах с ведущими физиками страны выяснилось, что метод ЯМР использовался при научных исследованиях по созданию метода и аппаратуры массовой экспресс-диагностики онкологических заболеваний.

Как рассказывал потом Радомир, в одноместной палате клубами стоял табачный дым. Исаков не вынимал сигарету изо рта. И показалось ему, что медики ушли с «передовой», дав пациенту последнюю свободу. Когда он уже собрался уходить, Исаков сказал:

— Погоди, Радомир Павлович. Передай моему помощнику Володе Бубновскому, чтобы привел ко мне Бориса Ильича Лаврищева. Надо нацелить его на модернизацию 65–76 для третьего поколения подводных лодок. Леонид Михаилович Жуков, конечно, успеет с ДСТ, но затюкают эту торпеду. А я уже не успею помочь…

— Ну что вы. Радий Васильевич. Опять будем изобретать башмак для ввода цифровой информации?

— Вот я и хочу, чтобы они с Тютиным начали заниматься этим уже сейчас. А Леню Жукова пусть повременит ко мне приглашать. Выйду — там определимся…

Из больницы больше Радий Васильевич не вышел.

Доктор технических наук, профессор, лауреат Ленинской премии Исаков Радий Васильевич являлся руководителем научной школы по исследованию и разработке систем управления движением морского подводного оружия. Он стал инициатором внедрения в состав бортовой аппаратуры оружия цифровых вычислителей. Начало было положено в торпеды УМГТ–1, УСЭТ–80, ДСТ. Первые две были приняты на вооружение, а ДСТ, которой надлежало быть ДСТ–86, легла на полку. Он умер в 1983 году, когда ему было 58 лет. Он многого не успел из задуманного. Не успел заменить 65–76 на ДСТ. В принципе, тому было много причин. Не будем их все ворошить.

В настоящее время у руля ЦНИИ «Гидроприбор» стоит Станислав Гаврилович Прошкин. Он из минеров. Ортодоксальных минеров. Тех, кто относит минное оружие к стратегическому виду без лишних оговорок. Сейчас состояние нашего флота, а точнее того, что от него осталось, допускает, надо полагать, такой подход к оценке минного оружия. Да тут еще трагедия с подводной лодкой «Курск». Ясно, что ему сейчас не до толстых торпед, не до ДСТ. Но к этой теме возвращаться, скорее всего, придется. Спустя почти двадцать лет.