Глава десятая

Глава десятая

Он поправлялся. С каждым днем дела его шли все лучше и лучше, заметно лучше. И короче становились записи в истории болезни, торопливей; нет, не небрежней, а малозначительней. И все отчетливей звучал в них невидимый подтекст:

"Полагается записывать – пишу, но вообще-то теперь слова мои не имеют никакого значения…"

"17 апреля. Состояние больного вполне удовлетворительное. Активен. На контрольных рентгенограммах стояние отломков вполне удовлетворительное. Центральный вывих ликвидирован.

Гемоглобин 70 единиц.

Лейкоциты 6100 РОЭ 15 мм/час

Протромбин 70 процентов".

Медленно, осторожно, прислушиваясь к собственному телу, Хабаров начал подтягиваться на балканской раме. Сначала было боязно, казалось – вот сейчас, сию минуту что-то треснет, сдвинется внутри, и тогда все начнется сначала: боли, неподвижность, неопределенность. Его раздражала слабость. И все-таки, все-таки это было здорово: он мог двигаться. Тамаре приходилось постоянно останавливать его:

– Виктор Михайлович, миленький, не надо так много сразу, не перегружайтесь, потерпите.

Он сердился, но добродушно:

– И что ты все время повторяешь одно и то же: потерпите, потерпите! Придумала бы чего-нибудь пооригинальней, а то как попугай. Ты учти – попугай хоть и разговорчивая птица, но летает невысоко…

Тамара обижалась на "попугая", потом они мирились, и все начиналось сначала.

Натягавшись резинового бинта, помучив себя на балканской раме, Хабаров придвигал пюпитр и подолгу писал на самодельных карточках: он нарвал целую стопку прямоугольных клетчатых листочков, переполовинив школьные тетрадки. Своими заметками он занимался теперь часами – перекладывал, сортировал, группировал по одному ему известным признакам.

На голубоватых клетчатых листках Виктор Михайлович записывал мысли для книги. Иногда это были очень короткие заметки – всего в строчку длиной, а иногда и более пространные рассуждения.

Хабаров писал: "Великую, даже величайшую силу в человеческой жизни имеет колея, и, пожалуй, нет ничего труднее, чем попадать в ее борозды и выскакивать из них". Писал и думал о том, что летчики, приступающие к работе испытателей, приходят, как правило, из строевых частей военной авиации, где постоянно летают на каком-то одном, определенном типе самолета, привыкают к этой машине, сживаются с ее недостатками (любая машина, как и любой человек, имеет недостатки), перестают замечать и ее сильные стороны. Для строевого летчика такое полное слияние с самолетом – достоинство, для испытателя – опасный недостаток.

Испытатель должен быстро адаптироваться в постоянно меняющихся условиях. И тут Хабаров намечал тезисы, которые считал чрезвычайно важными:

а) Тренировать летчиков на незнакомых машинах.

б) Сводить до минимума вывозные полеты с инструктором.

И, будто заранее споря с еще неизвестным оппонентом, помечал в скобочках: "Известный риск есть. Но риск оправданный и необходимый".

в) Истребителей обязательно подсаживать вторыми пилотами на большие машины. Предварительно – только зачет по материальной части. Зачет инженерный. Инженерный не по объему, а по подходу к предмету".

Пока еще Виктор Михайлович не представлял, куда именно ляжет мысль – в какой раздел, в какую главу книги, но был уверен: сказать об этом необходимо.

"Человеку нужна индивидуальность. Всякому человеку! Только при этом можно жить с увлечением и максимальной пользой для общества.

Мера индивидуальности, как и мера таланта, может быть различной, но если величина индивидуальности стремится к нулю, сам человек непременно стремится к скотине.

Индивидуальность надо беречь и выхаживать. Разумеется, во всех людях. А в летчиках-испытателях с особой тщательностью", – и снова, будто готовясь к спору, помечал в скобках: "Дело не в исключительности самих летчиков-испытателей и не в их привилегированном положении в авиации, а в особом характере деятельности. Мы – представители профессии, занимающейся штучной работой. Неповторимость опытных машин, неповторимость ситуаций постоянно требует разовых решений".

И дальше он выписывал столбиком фамилии своих погибших и здравствующих товарищей, проставляя против каждого имени две-три типичные черты характера. Пытался нащупать, вывести какую-то закономерность.

"Бокун – медленно думает, быстро решает.

Чижов – упрямство, мягкость, чувство юмора.

Становой – расчет, расчет и расчет… острая реакция.

Калганов – память и реакция выше всех норм.

Эйве – настойчивость, юмор, гибкость ума…"

Фамилий выписал много, "ведущих качеств" – еще больше. Но качества эти, увы, плохо согласовывались. И Хабаров заметил внизу: "Без консультации с серьезным психологом не разобраться. Пока очевидно одно: при прочих равных данных чувство юмора и гибкость ума гарантируют большие успехи в испытательской деятельности".

На очередном листке черкнул: "Самая лучшая работа завершенная, самая худшая та, что еще не начата…" И не успел развить мысль – в палате появился Блыш.

Загорелый, сияющий застежками "молния" на новенькой кожаной куртке, Блыш шумно ввалился в палату и еще с порога объявил:

– Здравия желаю, Виктор Михайлович! Прилетел на шестую точку с документами и какими-то запчастями. Пока там разгружают и заправляют, я – к вам! Главврач разрешил на десять минут. Засекаю время: на данный момент мы имеем – 12.40. Как дела?

– Какие у меня могут быть дела: лежу, сращиваю кости, вот начал немного ворочаться.

– Да, чтобы не забыть: Кравцов велел спросить: что вы думаете о перебазировании поближе к дому? Если "за", то Кравцов обещал нажать.

– Пусть не нажимает. Я "против". Лечат меня хорошо, а время по одним часам идет и тут и там. Расскажи лучше, что у тебя нового.

– Все хорошо. Летаю. Каждый день стесываю резину.

– Об этом ты писал.

Виктор Михайлович поморщился:

– Как же так: ведешь работу и не знаешь подробностей?

– А что подробности, мое дело посадки шлепать и выдерживать режимы торможения. Даю по тридцать посадок в день. Кравцов доволен.

– На основном поле летаешь?

– На основном.

– На посадку с общего круга заходишь?

– С общего, – сказал Блыш и насторожился. Не уловив прямого осуждения в вопросах Хабарова, что-то он все-таки учуял…

– И после каждого приземления заруливаешь на новый старт?

– Почему? Если обстановка позволяет, диспетчер дает взлет с конвейера. Под конец пробега – щитки на подъем, газы до упора, и пошел на второй круг.

– Ясно. Ну и почем каждая посадка выходит?

– Не знаю,– смутившись, сказал Блыш,– я не спрашивал, как-то неудобно было.

– Ты думаешь, я твоими доходами интересуюсь? Я про время спрашиваю.

Блыш смутился еще больше:

– Вы сказали – почем… Я не понял. В среднем – шесть минут на круг получается.

– Фигово вы дело организовали, – сказал Хабаров. – Надо было перегнать машину на запасную точку. И летать не по кругу, а челноком: взлет, отворот вправо на шестьдесят градусов и сразу, как двести метров наберешь, разворот на посадку; сел с обратным курсом, натормозил, что задано, снова взлет, отворот и заход на посадку. Летать надо рано утром, когда никто не мешает. Тогда бы ты на каждую посадку не шесть минут воздуха наутюживал, а самое большее – три. Понял?

– Понял, конечно. Чего не понять?

– Вот и подскажи Кравцову, а то он, серьезными работами замороченный, не допер. И резиной поинтересуйся, выясни, что в нее напихали, для чего. Еще какие новости?

– Ребята просили передать вам привет, велели быстрей поправляться…

И снова, как в письме, Хабарова неприятно кольнуло всего лишь одно словечко – "ребята". Вот уже и Бокуна, и Володина, и даже Збарского и других стариков Блыш запросто именует ребятами. Одернуть? Решил – не стоит. Поинтересовался, чем занимается Бокун.

– Есть разговор, что через несколько дней будет готов прототип с велосипедным шасси. Бокун назначен на облет. А пока больше на бильярде играет. Собирается к вам. Говорил, как дорога подсохнет, поедет на машине…

– Скажи Бокуну, раз поедет, пусть привезет две-три коробки конфет. Только дорогих. Шикарных. Сам он плохо по этой части соображает, так пусть попросит Люду, жену Орлова, пусть объяснит – для Хабарова. Люда точно сработает, я на нее надеюсь. Чего смотришь? Праздник скоро – для девочек конфеты: Тамаре, Клавдии Георгиевне… – Подумал, сказал: – И еще пусть Болдин… ты Болдина знаешь?

– Бортинженера? Акимыча? Конечно! Мировой дед.

– Так вот, пусть Болдин раздобудет самолетную модельку на подставке-пепельнице. Только новую! Для главврача. И тоже пришлет с Бокуном.

– Виктор Михайлович, так, может, я сюда раньше Бокуна еще попаду?

– Тогда привези ты. Деньги на конфеты есть? Мне дорогие нужны.

– Найдем.

Вошла Тамара, недовольно покосилась на Блыша.

Хабаров и Блыш поговорили еще немного. Из слов Блыша нетрудно было понять, что дела у них в Центре идут нормально, все ребята живут дружно, в летной комнате начались споры, как покажет себя велосипедное шасси на первых полетах, и еще, что генерал Бородин, вероятно, решит совмещать обучение молодых испытателей с постоянной практикой прежде всего на больших машинах, вторыми пилотами…

Неожиданно в разговор вмешалась Тамара. Обращаясь к Блышу, но никак не называя его, сказала сухо:

– Мне кажется, вам пора. Сурен Тигранович разрешил десять минут, а прошло уже полчаса.

– Ох, какая ты, сестричка, строгая, – подмигнул Блыш, – это ты Мишку Агаянца пугнула? Человек до сих пор заикается…

– Меня зовут Тамара Ивановна, может быть, это вам пригодится в будущем, а пока – будьте здоровы, всего хорошего!

Блыш торопливо распрощался и ушел явно растерянный. Хабаров не вмешался в словесную перепалку, лежал посмеивался, а когда дверь за Блышом закрылась, сказал:

– Зря ты так строго, Тамарочка.

– А что он вас расстраивает? Думаете, не вижу? Прилетел… Расхвастался… Мы… у нас… летаем… Подумаешь, какой Чкалов нашелся…

– Молодой, не все еще понимает.

– А я, по-вашему, старая, да? Я понимаю, он не понимает?

– У тебя же специальность другая. Твоя должность нежная.

– Нежная! Вот как вколю сейчас витамин, узнаете, какая у меня должность. Прилетают тут всякие тоску наводить. Скажу Сурену Тиграновичу, чтобы больше никого не пускал…

– Ладно. Лучше шепни по секрету: мать в город собирается или не собирается?

– Не знаю. Слышала, Клавдия Георгиевна говорила ей: "Поезжайте, мы тут и без вас вполне управимся", а Анна Мироновна вроде сомневается. Тревожится.

– Ну что с ней делать, Тамарочка? Книжки мне нужны, пропадаю без книжек: пишу, пишу, а все не то получается.

Нет шампура. Знаешь, что такое шампур? Железяка прямая, жесткая… На ней шашлык готовят. А без шампура какой шашлык? Так – мясо. Разрозненные кусочки.

– И чего вы какой беспокойный с этими записками сделались? Куда спешите? Отдыхали бы. Бюллетень и так оплатят. Скучно – художественную литературу почитайте. У нас в поселке библиотека хорошая, скажите, чего принести, я принесу.

– Бюллетень оплатят – это верно, но есть на свете вещи и поважнее денег. Или, по-твоему, нет?

– Есть. Почему нет?

– Признаешь. А что поважней?

– Любовь.

– Любовь? Может быть… может быть… А работа?

– Это, я думаю, смотря какая.

– Работ на свете бывает всего две: полезная и бесполезная.

Тамара показала пальцем на хабаровские листочки, сложенные в аккуратную стопку, и спросила:

– Эта полезная?

-Стараюсь, – сказал Виктор Михайлович. – Тем более что другую я сейчас все равно делать не могу.

Он писал: "Человек открывается, как земля из-под снега, – протаиванием, частями: более выпуклое выходит на свет раньше, низинное – позже. Помнить об этом постоянно. Особенно готовя молодых испытателей. Первые успехи часто оказываются вреднее первых неудач, особенно если даются слишком легко. Осторожность, внимательность и сомнение – главные составляющие правильного подхода к делу".

И на другом листке: "Однолинейного прогресса только вперед, только вверх практически не бывает. Прогресс как дыхание: вдох – выдох и снова вдох – выдох. Если опытная машина на первых полетах балует послушанием и миролюбием, бойся ее! Будь настороже и старайся предвидеть, с какой стороны последует удар".

На третьем листке: "Теперь уже никого не надо убеждать, что летчику-испытателю необходима инженерная подготовка. Не столько диплом, сколько подготовка по существу. Перед летчиками с надежно развитым инженерным мышлением надо больше вскрывать дефекты. "Инженерная анатомия" ни в коем случае не должна затмевать "инженерную патологию". Конструкторы свое построят и без нас, а нам их работу судить и не просто констатировать: это хорошо, а вот это плохо. Мы должны возможно точнее прогнозировать, где, почему и когда хорошо может вдруг превратиться в плохо или даже в очень плохо". И опять в скобках, словно реплика будущему оппоненту: "Знаю, есть негласная тенденция: хорошо бы заменить испытателей автоматической аппаратурой. Слишком "умный" летчик – помеха. Дело испытателя: взлети и сядь. Остальное надо отдать приборам, телеметрии.

Пусть приборы точнее меня скажут, сколько, чего, где, то есть точнее измерят, оценят явление количественно; а кто ответит: это хорошо или не очень хорошо, это удобно, сподручно? Пока речь идет о пилотной машине, качественная оценка не менее важна, чем количественная. И дать ее может только живой человек. Только Я! И нестандартные решения в нестандартных обстоятельствах тоже моя – человека – привилегия".

Хабаров посмотрел на часы. Подошло время очередной тренировки. Он отложил карандаш и взялся за резиновые хвосты. Пока сгибал и разгибал руки, в голову пришла новая мысль: "А не включить ли в книгу подробный разбор каких-то характерных, особо поучительных полетов – удачных и неудачных? Пожалуй, это будет оправданно. Надо только хорошенько отобрать примеры".

И, продолжая растягивать резиновый бинт, Виктор Михайлович начал перебирать в памяти "подходящие" полеты.

Отказ авиагоризонта ночью. Это был каверзный случай. Он еле сел тогда. На следующий полет поставили два прибора, но стало не лучше, а хуже – какому прибору верить, когда возникает разница в показаниях? Казалось, простыми средствами задачу не разрешить. Гениальный выход нашел Севе. "Черт с ним, ставьте третий авиагоризонт, можно будет хоть на "элементарное большинство" ориентироваться…"

Пожар в воздухе. Тоже еле сел. В чем, так сказать, соль того полета? Не сумел вовремя оценить истинной меры опасности. Надо было прыгать. Обязательно надо! А он тянул, и его потом не ругали, его, наоборот, представили к ордену и наградили за спасение материальной части. Но он-то знал – случай вывез. Слепой, безмозглый случай…

Посадка с поврежденным рулем высоты… Сел, управляясь одним триммером. Все дружно ругали. Все говорили: "Повезло!" Он лениво отшучивался: "Дуракам всегда везет". И только Алексей Алексеевич спросил: "До этого полета ты пробовал оценить полную эффективность триммера?" И когда услышал утвердительный ответ Хабарова, аж крякнул от удовольствия: "Голова! Ля тэт травай бьен…"

Кажется, он напал на хорошую мысль – разобрать трудные полеты, ничего не скрывая, ничего не приукрашивая, не щадя себя.

Полет надо описывать со всеми подробностями, описывать с позиции стороннего наблюдателя… Вот именно, стороннего…

Полеты! Сколько их было за двадцать лет, и какие были полеты! Наиболее трудные Хабаров просматривал теперь словно бы в кино, словно бы они были вовсе не его полетами.

"Самый строгий и самый справедливый судья летчика – сам летчик, если он, конечно, настоящий и если жив", – так когда-то говорил Хабарову Алексей Алексеевич, так потом говорил Хабаров другим.

Виктор Михайлович потянулся за карандашом и записал: "Меньше учить, больше учиться. Испытатель должен поднимать себя, как любят говорить в армии, методом самоподготовки".

Севе уже заканчивал рабочий день, когда секретарь доложил, что пришел Алексей Алексеевич. Севе подумал: "До чего ж некстати", – Вадим Сергеевич собирался пораньше выбраться домой, звонил жене и сказал, что вот-вот выезжает. Но отказать старику Севе тоже не мог.

Уловив мгновенное колебание во взгляде Генерального, вышколенный секретарь, не задумываясь, предложил:

– Может быть, сказать, что вас срочно вызывают в министерство?..

– Нет. Когда я был еще совсем маленьким, вот таким, – Севе показал рукой на полметра от стола, – мама, очень снисходительный и добрый человек, лупила меня и братьев только за вранье. Просите Алексея Алексеевича.

– Тогда, может быть, предупредить, что вы торопитесь?

– Нет. Я сам справлюсь. Просите.

Алексей Алексеевич показался Севсу сильно постаревшим и каким-то усталым. В последний раз они виделись на похоронах Углова, и хотя времени с той поры прошло не так уж много, а вот поди ж ты – подвело старика.

Обменялись обычными приветствиями: "Добрый день". – "Рад вас видеть". – "А вы неплохо выглядите"… Севе предложил Алексею Алексеевичу кресло не около письменного стола, а подле низенького журнального. Сам расположился рядом, всячески подчеркивая неофициальный характер их встречи.

В свое время Алексей Алексеевич слишком много сделал для Севса, и Генеральный помнил об этом. Помнил и ту знаменитую коллегию, на которой шел длинный и трудный разговор о неудавшейся машине. Момент был, прямо сказать, критический. Все склонялось к тому, что испытания решат прекратить, опытный экземпляр списать. Было уже сказано много горьких для Севса слов.

Наконец председатель сказал:

- В принципе вопрос представляется мне совершенно ясным. И можно было бы принимать решение, но я только что получил записку от главного испытателя Центра полковника Дуплянского. Алексей Алексеевич просит слова. Заслушаем, товарищи?

И тогда поднялся Алексей Алексеевич. Он говорил сдержанно, тщательно выбирая слова.

– Я прошу всех присутствующих попытаться взглянуть на дело, отрешившись на какое-то время от личных привязанностей и антипатий, отложив в сторону переживания. Человеческая трагедия должна быть рассмотрена здесь в чисто техническом аспекте. Вадим Сергеевич Севе со своим конструкторским коллективом создал не еще один самолет, а принципиально новую машину. Габариты, летно-тактические данные, технология корабля опередили все, что было известно, знакомо и привычно до сих пор. Этого, кстати сказать, никто из выступавших не опровергал. Да, Севса и его коллектив постигла тяжелая, трагическая неудача. Однако причины, насколько удалось установить, не связаны с теми принципиально новыми решениями, которые вложены в конструкцию. Они – результат недостаточной надежности двигателей. Так справедливо ли перечеркивать хорошую идею, а я абсолютно убежден, что идея действительно добрая, только потому, что двигатели по состоянию на сегодняшний день оказались недостаточно надежными? Нужна нам машина такого класса и таких возможностей? Нужна! Говоря "нам", я имею в виду – стране, государству, Военно-Воздушным Силам…

– Что вы конкретно предлагаете? – перебил Алексея Алексеевича заместитель министра, решительно настроенный против злополучного корабля Севса. – Только четко.

– Я предлагаю пересмотреть программу и продолжить испытания, расширив доводочные работы по двигателям. Я считаю, что надо с максимальной осмотрительностью довести дело до логического конца…

– А кто…

Но Алексей Алексеевич не дал перебить себя во второй раз:

– Могу предположить, о чем вы хотите спросить: кто согласится вести испытания? Отвечаю: если эта работа будет мне доверена, я готов принять обязанности командира корабля и рекомендовать вторым пилотом Виктора Михайловича Хабарова, штурманом – Вадима Андреевича Орлова, бортинженером – Василия Акимовича Болдина, радистом – Мамеда Акбашева. С экипажем предложение согласовано. Экспериментаторов мы найдем…

И Алексей Алексеевич не просто испытал ту коварную машину, а довел ее до большой серии. Теперь, спустя время, можно безошибочно сказать: это была самая значительная машина Севса за всю дореактивную эпоху.

– Постараюсь, Вадим Сергеевич, не отнимать у вас слишком много времени, – сказал Алексей Алексеевич и положил руки на край журнального столика. – Пришел просить помощи.

– Можете быть уверены. Все, что в моих силах, Алексей Алексеевич, будет сделано.

– В последнее время в силу ряда причин, которые, пожалуй, лучше опустить, чтобы не затягивать разговора, я пришел к мысли, что поторопился выйти из игры. И весьма сожалею об этом. Не пугайтесь, Вадим Сергеевич, я не буду просить вас о зачислении на должность летчика-испытателя. Увы, это уже не в моих силах. Но я хотел бы вернуться на работу. Может быть, вы сумеете использовать меня в реферативном отделе – я еще довольно помню французский и вполне прилично разбираюсь в английских технических текстах…

Такого поворота разговора Севе никак не ожидал. Специального реферативного отдела у него в КБ не было, и ставки референта-переводчика тоже не было. К тому же Севе сильно сомневался в лингвистических возможностях Алексея Алексеевича и мучительно искал пристойный ответ.

– Оклад мне, собственно, не нужен. Пенсии, что я получаю, такому старику даже больше чем достаточно, – продолжал Алексей Алексеевич. – Мне нужна причастность к делу. – Он остановил взгляд на модели самолета, украшавшей письменный стол Севса, и закончил: – Раз уж судьба распорядилась оставить меня живым, надо работать.

"Все-таки он очень-очень постарел", – снова подумал Вадим Сергеевич и сказал, стараясь быть сердечным и приветливым:

– Слушайте, Алексей Алексеевич, а если мы предложим вам, – неожиданно Генеральный нашел решение, – взять в свои руки все оформление технической документации. А? Мы ведь сочиняем и постоянно распространяем тьму бюллетеней, инструкций, описаний, рекомендаций, и, честно говоря, по стилю, по виду, по логической строгости наша печатная продукция весьма отстает от культуры основных изделий.

Штатной должности редактора, выпускающего или кого-то подобного у Севса не было, но он и тут успел придумать выход:

– А что касается деловой стороны наших взаимоотношений, можно оформить трудовое соглашение и периодически его возобновлять…

– Деловая сторона, как вы выражаетесь, заботит меня в последнюю очередь.

– Нет, нет! Только никакой самодеятельности. Хотя это нынче и модно – общественные начала, но мы все-таки не станем нарушать основной принцип социализма: от каждого по способностям, каждому по труду. Не волнуйтесь, много вы у нас не заработаете.

Алексей Алексеевич поднялся с кресла, протянул Севсу руку и, держа его ладонь в своей, еще крепкой и жесткой, сказал:

– Спасибо. И разрешите задать вам еще один вопрос: вы у Хабарова были?

– Признаюсь, нет. Никак не выберусь, хотя и собирался сто раз.

– Нехорошо. Ему это свиданье, Вадим Сергеевич, очень нужно. Вас бог миловал, не испытали на собственном опыте, что такое отрезанный ломоть… Между прочим, я шел к вам в первую очередь с этим, но не счел возможным начинать с главного.

– Понимаю, Алексей Алексеевич, не хотели укорять меня двумя неоплаченными счетами сразу?..

Приоткрылась дверь, и в кабинет заглянул секретарь:

– Вадим Сергеевич, вас…

– Закройте, – резко сказал Севе, – потом… – И снова Алексею Алексеевичу:

– Вы правы, конечно, по счетам надо платить и желательно без напоминаний. Вы правы. Жизнь больно жесткая – все гонит, торопит, то и дело перспективу смещает, за щепками леса не видишь.

– Вам ведь нет еще шестидесяти, – сказал Алексей Алексеевич, не обращая внимания на "лес" и "щепки".

– Пока нет.

– Тогда ничего еще не потеряно, успеете рассчитаться по всем счетам. Только не откладывайте, Вадим Сергеевич, не откладывайте на потом…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, где доказывается, что вдохновенье может нахлынуть из прошлого, что изобретатели иногда повторяют на новой головокружительно высокой ступени технические идеи минувших лет

Из книги Трактат о вдохновенье, рождающем великие изобретения автора Орлов Владимир Иванович

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, где доказывается, что вдохновенье может нахлынуть из прошлого, что изобретатели иногда повторяют на новой головокружительно высокой ступени технические идеи минувших лет 10.1.Дания в эпоху наполеоновских войн на словах заявляла о своем нейтралитете, а на


Глава десятая.

Из книги Танк, обогнавший время автора Вишняков Василий Алексеевич

Глава десятая. Последние дниНа берегу Северского Донца есть чудесный уголок. Могучий сосновый бор здесь расступается, чтобы дать место обширной светлой долине. Весной вся она горит яркими головками полевых цветов. Целебный сосновый воздух, синь безоблачного неба,


Глава десятая

Из книги НЕТ автора Маркуша Анатолий Маркович

Глава десятая Выше, выше, выше… дальше некуда, дальше не вытягивает двигатель.Небо над головой делается совсем фиолетовым, густым-густым, и облака, и грозы, и вообще всякая погода остаются далеко внизу, под ногами. А здесь адский мороз, бесконечная пустота и фиолетовое


Глава десятая

Из книги Ракеты и полеты в космос автора Лей Вилли

Глава десятая Он поправлялся. С каждым днем дела его шли все лучше и лучше, заметно лучше. И короче становились записи в истории болезни, торопливей; нет, не небрежней, а малозначительней. И все отчетливей звучал в них невидимый подтекст:"Полагается записывать – пишу, но


Глава десятая. Запуск ракеты в космос

Из книги Четыре жизни академика Берга автора Радунская Ирина Львовна

Глава десятая. Запуск ракеты в космос 24 февраля 1949 года человек впервые шагнул в космос.На испытательном полигоне Уайт Сэндз в 15 часов 14 минут по местному времени была запущена двухступенчатая ракета, первой ступенью которой являлась модифицированная ракета «Фау-2», а


Глава 4

Из книги Линейный корабль автора Перля Зигмунд Наумович

Глава 4 ГРОЗОВАЯ ВЕСНАТАЛИСМАНВ день окончания Морского корпуса и производства Акселя в корабельные гардемарины Елизавета Камилловна передала ему наследственную реликвию: описание вошедшего в историю героического перехода русских войск через замерзший Кваркен. Если


Глава 2

Из книги Джордж и сокровища вселенной автора Хокинг Стивен Уильям

Глава 2 НА ПЕРЕДОВОЙПЕРЕЛОМ1943 год начинался в новых условиях. Потери немцев под Сталинградом: 175 тысяч убитых и 137 тысяч пленных, 23 дивизии в окружении — эти цифры потрясли весь мир. Громадный успех менял всю обстановку на фронтах. Оживились даже союзники. Италия


Глава 2

Из книги Тайна песчинки автора Курганов Оскар Иеремеевич

Глава 2 ТРАГЕДИЯ СОРОКОНОЖКИОГОНЬ!Не считаясь с тем, что теории мышления еще не существует, Берг поставил перед советскими кибернетиками заманчивую и весьма принципиальную задачу — научиться составлять алгоритм для обучающей машины, не ожидая рождения теории


Глава десятая НА ЗАЩИТЕ РОДИНЫ

Из книги Сердца и камни автора Курганов Оскар Иеремеевич

Глава десятая НА ЗАЩИТЕ РОДИНЫ бщая оценка действиям Военно-Морского Флота за время Великой Отечественной войны дана в приказе от 22 июля 1945 г. Генералиссимусом Советского Союза товарищем Сталиным:«В период обороны и наступления Красной Армии наш флот надежно


Глава десятая 

Из книги Проектирование будущего автора Фреско Жак

Глава десятая  Далеко-далеко (конечно, по земным меркам) от штаб-квартиры Всемирного космического агентства мама Джорджа смотрела, как занимается рассвет над Тихим океаном. Сапфировое ночное небо превращалось в лазурное, звёзды тускнели и исчезали из виду, над


Глава десятая

Из книги Радио?.. Это очень просто! автора Айсберг Евгений Давыдович

Глава десятая Встреча с полицейскими произошла на следующий день. Они лежали в копне сена после трудного ночного перехода, усталые, голодные, отчаявшиеся.Юрий вылез из скирды сена и собрался идти к реке. Он хотел набрать воды. Но, как только он вылез из своего укрытия, Хинт


Глава десятая

Из книги Телевидение?.. Это очень просто! автора Айсберг Евгений Давыдович

Глава десятая «Жены всегда должны ждать», — думала Нелли Александровна, поглядывая на часы. За все эти годы она стала незримой соучастницей всех дискуссий, споров, всей борьбы вокруг силикальцита. Именно — незримой. Все, что происходит с Лехтом вдали от дома, она


Беседа десятая

Из книги автора

Беседа десятая В простейшем приемнике необходимы три элемента: приемная антенна, детектор и телефонные наушники. В этой беседе два наших друга обсуждают назначение и механизм детектирования. Само собой разумеется, что сначала они рассмотрят простейший метод — диодное


Беседа десятая СИНХРОИМПУЛЬСЫ И ВОЛНЫ

Из книги автора

Беседа десятая СИНХРОИМПУЛЬСЫ И ВОЛНЫ После изучения различных передающих трубок Любознайкин опишет общий состав телевизионного передатчика. Он в известной мере аналогичен радиовещательному передатчику, однако значительно сложнее его из-за необходимости